Полярная магистраль - Николай Аркадьевич Тощаков

и желтые, на толстой подошве, ботинки; надевает чистую рубашку и легкий английский френч, купленный недавно у матроса в Мурманске. Насвистывает веселый марш, слышанный на-днях в опере в клубе, и накидывает, наконец, оленье короткое пальто. Оленья шапка с длинными болтающимися ушами дополняет его наряд.

2

После поездки Алексей свободен два дня. Может быть, только завтра ночью вызовут его на паровоз. Он не любит проводить дни отдыха в рабочей одежде; притом ему не хочется в эти дни показываться на улицу неряхой.

Ему надо итти в столовку; но он делает круг и оказывается у реки, около школы. В широких окнах школы он тайком высматривает Александру. Она ходит по классу, подходит к окну и, равнодушно взглянув на него, точно не заметив, уходит в глубину к последним партам. Алексей понимает ее неловкое положение и, смущенно отвернувшись, спускается к берегу реки.

Кругом в снегах мчатся темные, пенистые воды; ворочаются камни, сдвигаемые стремительной силой. Несмолкаемый грозный грохот несется от реки.

Алексей замечает на середине реки высунувшиеся из воды черные, как головни, морды рыб. Он швырнул камень в одну из голов, и вся стая мгновенно исчезает под водой. Через минуту она показывается снова, но на этот раз — на десять метров выше. Сильные рыбы безостановочно, упорно идут против течения.

«Семга весну чует!» — подумал Алексей, и ему стало радостно.

Он мочит в воде снег и, скатывая влажные шары, бросает ими в рыб. Семга ныряет и снова выставляет свою черную тупоносую голову. Он смеется, попадая в голову рыбы; перепуганная стая долго не показывается.

Бросив последний раз ком, Алексей пошел за рыбами. По берегу протоптана дорожка; по ней поморы ночью подтягивают вверх лодки и спускаются с острогой в руках и огнем на носу лодки вниз, к заливу. С отчаянной быстротой, стоя в лодке, едут они, успевая насаживать на острогу рыбу, освещенную огнем. Видел Алексей, как сквозь черную ночь мчится на пенистых валах утлое суденышко и часто взмахивает острога, выкидывая в лодку рыбу.

Стая семги исчезла. Алексей долго ждал. Рыбы не показывались. Он быстро присел на снежный бугор снега, заметив карабкавшуюся с семгой в зубах, блестящую на солнце, выдру. Затаив дыхание, он негодовал на себя за то, что не взял ружья. Что делать?

«А если не выдра, так хоть рыба останется!» — мелькнула мысль.

— Ату ее! — крикнул он, вскакивая с места.

Только серебристая шерсть выдры блеснула перед ним; зверек с размаха бултыхнулся в воду и исчез вместе с рыбой.

Проходя мимо барака Егоршина, Алексей решил зайти к нему. В этом бараке жили Екимовы и Шкутов. Ему не хотелось встречаться с ними.

На кухне сидит Евстолья. Она молча поднимает на него глаза. Он ждет от нее новых нападок. В конце концов он ведь сделал для Веньки очень многое, неужели она не понимает! Ведь паровоз мог, как пить дать, задавить ее сына, и суд оправдал бы машинистов. Может быть, Венька потом расскажет о своем спасении. Не станет же Алексей рисоваться перед Евстольей в ореоле героя, спасающего бедного мальчика, рискуя в то же время собственной жизнью!

Не успел он пройти и трех шагов, как из кухни выбегает мать помощника Шкутова. Она кричит на весь барак:

— Бесстыжая харя! Все вы вот такие коммунисты… Разоделся как фря… поглядите только на него… Только и знаете, что расхаживать руки в брюки… И чулочки на ножках, — хватается она за кухонную посуду и возит ее так громко по полкам, что гром этот заглушает даже ее пронзительный голос.

Алексей глядит на свои гетры. «Чего это дались ей мои чуки?»л А она, громыхая кастрюлями, сковородой, грязная, в заплатанном и заношенном сарафане, продолжает «резать в лицо правду».

«У этой ведьмы, наверное, сундуки мануфактуры лежат», — подумал он.

— А почему ты не оденешь своего Андрюху? Ходит прямо как трубочист! Барахло-то, поди, так и сгниет без пользы? Вынь из сундука да тряхни по народу!

Он попал в точку. Старуха мигом перестала ругаться. Она забыла про Веньку.

— Сначала лошадей да коров забрали в колхозы, а теперь по сундукам пойдете, — еще громче загромыхала она кастрюлями. — Нет, голубчики, этого уж не позволят вам!.. Не позволят по сундукам лазить… Вот вам! — и она показала кукиш.

Он понял наконец, что разговаривать с этой женщиной немыслимо, — ни один громкоговоритель не переговорит ее, и, чтобы слушать Шкутиху, надо обладать по крайней мере терпением каменной скалы. Алексей, не обращая внимания на ее крики, толкает дверь комнаты Егоршина. Шкутиха продолжает шуметь и громыхать.

Егоршин блаженно спал, свернувшись комочком.

— Эй, вставай! — окликает его Алексей.

Кочегар что-то бормочет, но не встает.

— Третий час.

— Ну и что же, что — третий, — спросонья едва связно роняет он слова. — Шесть часов только спал.

Наконец Егоршин открывает глаза.

— Ночью-то что будешь делать?

— И то правда! — делает попытку подняться с койки Егоршин и, почесавшись, вновь свертывается под одеялом.

Но Алексей стаскивает с него одеяло и открывает форточку. Поток холодного воздуха врывается в комнату.

— Эы!.. — трясется Егоршин и вскакивает, хватаясь за брюки.

— Донял-таки, как Захар Обломова! — хохочет Алексей.

— Какой Захар?

— Есть роман Гончарова «Обломов». Там описывается такой же, как и ты, соня. Право же, скобарь Егоршин здорово смахивает на барина Обломова.

— А ну тебя! — Егоршин бросается к двери и шумно бежит по коридору. Он скоро возвращается и вытирает мокрое лицо грязным полотенцем.

Алексей рассматривает комнату Егоршина. Все-то у Егоршина засалено, разбросано, лежит как попало, даже стол в углу, накрытый драной газетой, и тот стоит как-то в полоборота — у него разные ножки: две точеные, одна прямоугольная и одна — нестроганая рейка. На стулья нельзя сесть: они скрипят и валятся набок, когда на них сядешь.

— Почему ты не починишь ничего? Не выкрасишь? — удивляется Алексей.

— Пол-дела тебе чистоту навесть, когда у тебя вся мебель новая, — защищается Егоршин, хотя видно по его смеющимся глазам, что ему совершенно безразлично, как будет выглядеть его комната — опрятно или неопрятно.

— Новая? — пожимает плечами Алексей. — Просто ей быть новой, когда я сам, вот этими руками, сделал ее всего пол-года назад.

— Струменту нет! — оправдывается Егоршин, — а то бы я, может быть, сделал бы, — откуда ты знаешь?

— Хочешь, я тебе дам инструменты! — решительно наступает Алексей.

— Будет тебе! Иди ты к лешему! — отмахивается Егоршин. — Тебе надо наряжаться и наводить порядки в комнате, потому что ты — жених, а я, брат, холостой…

Весело болтая, они идут по коридору. Но на полдороге от выхода Екимов пересекает им путь.

— Расскажи, Юртанен, как это случилось? —