О дорогом и близком - Николай Петрович Голощапов

чем дальше, тем чаще. Шла, запинаясь; сумка тяжело и неудобно терлась о колено… Надо было ехать на машине или шагать через мост. Мудрит, как девчонка, а дело страдает. Так тебе и надо. Вот перемрут коровы, и кайся тогда, первооткрывательница земель. Работала счетоводом в цехе, так нет, куда люди — туда и она. А у самой ни силы, ни ума нет ни на грош. Вот и остается — бежать следом за своим ненаглядным… А может, он, бедовый, вернулся домой и в обнимку сейчас с Никиткой…

Кочки пошли так густо, словно нарочно появлялись там, куда она ставила ногу. Хлюпало, мокрой солью похрустывал сохранившийся снежок. Снова запнулась и упала. Почувствовала — на коленях холодом набухли чулки. Поднялась. Ступила и снова упала. И, не вставая, подтянулась к кочке, села. По соленому привкусу на губах, по свежести на щеках поняла — слезы. Ни на что она в жизни не способна. И все-то у нее получается через пень-колоду. Вон сидит «одуванчик» в культпросветотделе, графит бумажки и тоже возводит коммунизм. И она бы сидела в своем цехе… Вздумала критиковать Долинова. Видел бы он сейчас ее. Вот бы посмеялся от души: запуталась в чистом поле, а в жизни как?.. И кому нужна эта ее дурацкая щепетильность? Людей обижает и сама себя не радует.

Всхлипнула. Вытерла глаза и, прикусив губу, огляделась. Горизонт стоял высоко. Она подняла голову. Небо слабо окрашивалось желтовато-оранжевым заревом. Неужели огни? Протерла глаза. Да, зарево! Слабое, трепетное, но — зарево! Огни совхоза, а может, и не совхоза совсем. Да не все ли равно, главное — дома́, люди…

Пока поднималась на косогор, стало жарко. Передохнула и чуть ли не бегом заспешила вниз — Синеволино сияло огнями. Сумка била по колену, тянула вперед. Мария свернула на окраину — к животноводческим фермам. На пороге «молоканки» столкнулась лицом к лицу с зоотехником совхоза.

Он недоуменно взглянул на нее, понял, что это она, Мария Илюшина, нетерпеливо и зло бросил:

— Наконец-то!.. А я уж подумал: вас только за смертью посылать, — увидел увесистую сумку, ухватился за ручки.

Мария опустилась на скамейку, безучастно глядела, как он свирепо выхватывает флаконы.

На циферблате настенных ходиков в такт маятнику весело бегали желтые кошкины глаза…

Михаил Колягин

ПОСЛЕДНИЙ РЕЙС

Сон Василия Катункина был прерван на самом интересном месте: гости только что расселись за новогодним столом и затихли с поднятыми бокалами, слушая бой кремлевских курантов. И вдруг…

— Вась, а Вась, вставай.

Василий приоткрыл глаза и увидел жену.

— Подожди немного, сейчас… — пробормотал он сквозь сон и смежил веки, стараясь вызвать в воображении исчезнувшие образы.

— Вставай, в поездку вызывают, — настойчивее проговорила Татьяна, дотрагиваясь до его плеча.

Василий рывком сбросил с себя одеяло и сел.

Вспоминая только что виденный сон, он невольно взглянул на стену. Там висел толстый численник, и на его первой странице красными буквами было написано: «С Новым годом!».

Василий посветлел: встреча Нового года еще впереди. Вот к вечеру вернется из рейса, и тогда то, что не удалось досмотреть во сне, будет наяву.

— На какое время вызывают? — спросил он жену.

— На пять тридцать Москвы, — ответила та, переворачивая рабочую одежду на теплой плите.

Василий встал, умылся принесенной из сеней ледяной водой и начал одеваться. Он сидел на стуле посреди комнаты, а Татьяна поочередно, по одной вещи, подавала ему подогретую одежду.

Собрав мужа, Татьяна стала заворачивать ему на дорогу продукты, раскладывая их по отделениям дорожного сундучка. Такие сундучки для хлеба, соли, книжек, мяса и даже для котелка с супом есть у каждого паровозника. Их почему-то повсюду называют «шарманками».

— Ты, Танюша, не забудь там пяток конфет для Оленьки положить.

Татьяна улыбнулась.

Каждый раз по возвращении из рейса Василий приносит трехлетней дочке что-нибудь «от зайки»: колбасу, сахар или даже оставшийся хлеб — девочка ест с особенным удовольствием.

Когда Василий, собравшись уходить, взялся за дверную скобу, Татьяна сказала:

— Постарайся до двадцати четырех вернуться, а то опять Новый год не придется встречать.

Василий пожал плечами:

— Ты же знаешь: не от меня это зависит. Какой поезд попадет, как его на участке пропускать будут. Мало ли задержек на железной дороге?

— Да знаю, — махнула рукой Татьяна, — а все хочется, как люди, праздник встретить.

— Разве на мне свет клином сошелся, — усмехнулся Василий, — если и задержусь немного, без меня тут начинай.

Василий вышел на улицу. Начинало светать. Воздух был таким чистым и морозным, что перехватывало дыхание.

«А морозец сегодня знатный», — подумал Василий, невольно ускоряя шаги.

В конторке дежурного по депо пахло потом и мазутом. В комнате ожидания, привалясь к вымазанным стенам, сидело несколько паровозников. Убедившись, что кочегар не пришел еще, Василий присоединился к остальным.

Чего только не услышишь в этой комнате с неприветливым названием. Здесь разберут по деталям весь рейс, расскажут тысячу историй, которыми так богата жизнь паровозников.

Сейчас в центре внимания был пожилой машинист Куприн. Он расписывал какой-то занятный случай в пути. Рассказ то и дело прерывался дружным хохотом. А молодой помощник Катункина Геннадий Татаринцев, откровенно разинув рот, во все глаза смотрел на Куприна.

Вскоре в конторку заглянул кочегар Катункина, шустрый чернявый паренек лет девятнадцати, и вся бригада пошла на паровоз.

Напарник Катункина Виктор Григорьев дремал в будке, облокотясь о подоконник. Увидев сменщиков, он встрепенулся:

— Вы уже пришли? А тут дежурный по парку прибегал справляться… Хотел паровоз от состава отцеплять, да я упросил. Отцепи, а вы другого поезда будете часа три ждать.

Василий взял молоток и слез с паровоза. При осмотре он обнаружил, что необходимо заменить две тормозные колодки.

— Я считал, что их хватит еще на один рейс, — оправдывался Григорьев, — зачем зря колодки расходовать.

— Не на этом экономят умные люди, — ответил Катункин.

Пока возились со сменой колодок, открыли выходной светофор. Подошел главный кондуктор и подал Катункину справку о тормозах.

— Паровознички, поторапливайтесь, а то поезд из графика выбьем! — закричал он, бодрясь от мороза.

— Ну, как шел поезд? — спросил Василий у Григорьева, залезая в будку.

— Катится, как по маслу, — бойко ответил Григорьев. — Да, чуть не забыл! Тут меня начальство упросило три теплушки с семьями в голову прицепить. Говорят: «Катункин возражать не будет. Он — тяжеловесник».

— Что же ты раньше молчал? — в сердцах проговорил Катункин. — Надо же посмотреть, как их там вагонники сцепили.

— Чего смотреть, — заторопил главный кондуктор, — справка о тормозах у тебя есть — значит, вагонники отвечают. Ты что же, Василий Матвеевич,