Ресторанчик «Улитка» - Ито Огава

Все те годы, что горшок находился у меня, я заботилась о его содержимом, аккуратно добавляя то мандариновую кожуру, то стружку тунца или вяленые сардины, которые использовала для варки бульона к мисо-супу. Иногда выливала туда стаканчик пива или крошила кусочек хлеба, чтобы активизировать молочнокислые бактерии. Помню, бабушка рассказывала, что у каждого человека свое соотношение молочнокислых бактерий и наиболее благотворно влияют на закваску прикосновения ладони женщины, недавно родившей ребенка. Я с трепетом подняла крышку с горшка, вдохнула терпкий аромат и почувствовала бабушкино незримое присутствие.

Я посидела у окна, ожидая, когда закончится дождь. Затем отправилась на прогулку по окрестностям. Голова бурлила от идей, рассудок был ясным, спать не хотелось. Кроме того, меня не отпускало желание навестить дорогое моему сердцу дерево.

Пройдя по знакомой горной тропе, я взбежала на холм к самому любимому месту во всей деревне. Там, на холме, росла раскидистая смоковница. И хотя десять лет вдали от дома я совсем не скучала по родной матери, по этому дереву я тосковала и неоднократно видела его во сне.

Только здесь, на этом холме, я могла по-настоящему открыться душой. Только здесь, в окружении величественной природы, а вовсе не в обществе матери или одноклассников я позволяла себе быть такой, какая я есть на самом деле.

Решив тряхнуть стариной, я полезла на дерево. Хотя мне уже стукнуло двадцать пять и мой вес явно увеличился, с некоторым усилием мне удалось осуществить задуманное. Дерево тоже изменилось с годами — его кора стала толще, а ветви крепче, — но я чувствовала, что оно помнит меня и радуется моему возвращению.

Я приникла ухом к стволу, ощутила кожей слабое тепло. На ветвях, точно роскошные украшения на рождественской елке, висели нефритово-зеленые плоды. Кончиками пальцев я провела по поверхности этих твердых выпуклых плодов, напомнивших мне спину ребенка, который свернулся калачиком и обхватил ноги руками. Подняла голову к небу и увидела тонкий слой облаков, похожий на плотно прилипшую луковую пленку. Обвела взглядом другие деревья и цветы, благоухавшие свежестью после дождя, и улыбнулась, довольная тем, что вид с холма остался практически таким же, как десять лет назад.

Проведя пальцами по волосам, я ощутила внезапный порыв к преображению. Слезла с дерева, вынула из кармана ножницы, левую руку приложила ко лбу, правой принялась состригать челку. Щелчки ножниц звучали как бравурная музыка. Я убрала левую руку со лба, начала захватывать пряди по бокам и на затылке. Мне не терпелось стать легче, пусть всего на несколько граммов. Остриженные волосы порхали на ветру и стелились по земле. Рука отрезала прядь за прядью, а я чувствовала себя невесомее с каждой секундой. В конце концов, я повар, а повару длинные косы ни к чему. Вскоре мои волосы, еще недавно доходившие до середины спины, было острижены примерно до середины шеи.

Я снова взобралась на дерево и сидела там, болтая ногами и глядя на возвышавшиеся поблизости Левую и Правую.

— Привет! — неожиданно произнес мужской голос.

Наклонив голову, сквозь широкие фиговые листья я увидела старого приятеля Куму-сан[4] в бежевом рабочем комбинезоне. Лицо Кумы-сан было грубоватым, точно высеченным из камня, и в целом он выглядел довольно сурово, но я знала, что у него отзывчивая душа. По слухам, его полная фамилия была Кумакити, но местные звали его просто Кума-сан. Когда я училась в начальных классах, Кума-сан подрабатывал в школе и был кумиром всех детей. Он чистил снег зимой, убирал листья осенью, готовил стадион к турнирам, менял разбитые мячом оконные стекла — словом, был незаменимым сотрудником.

— Ринго-тян? Это ты? — окликнул меня он.

Я тут же ощутила во рту кислый привкус. Всю жизнь ненавидела мерзкое имечко, которое дала мне мать. Она как-то обмолвилась, что назвала меня Рин-ко[5], потому что я была плодом связи с женатым мужчиной. Но благодаря тому, что местные жители говорят со своеобразным акцентом, мое имя из их уст звучало скорее как «Ринго»[6], а это уже куда ни шло.

— Ты так выросла! — воскликнул Кума-сан, подойдя ближе и остановившись прямо подо мной. — И так похорошела!

Я порылась в корзине, вытащила кольцо с карточками, пролистала до последней и протянула Куме-сан.

«Так случилось, что я временно утратила голос».

Кума-сан присел на землю, вынул из нагрудного кармана очки и попытался прочитать написанное, но то ли символы были слишком мелкими, то ли он не мог понять, что они означают, и потому он озадаченно уставился на меня. Затем, словно вспомнив о чем-то, произнес:

— Яманэ[7].

Я спрыгнула с дерева и села рядом с Кумой-сан, скрестив ноги. Теплые лучи осеннего солнца струились на наши лица, будто вода из лейки, и было сложно поверить, что совсем недавно здесь поливал дождь.

В тот далекий день меня что-то очень расстроило. Я стояла в школьном коридоре одна и плакала навзрыд. Проходивший мимо Кума-сан окликнул меня, поднял на закорки и понес в сторону подсобки, куда детей обычно не пускали. «Интересно, это у всех мужчин такая большая теплая спина?» — успела подумать я. Поскольку в нашем доме жили только женщины, ответ на этот вопрос был мне неведом.

В тесном, тускло освещенном помещении пахло химикатами. На стеллажах лежали всевозможные инструменты. Чайник на плитке закипал и плевался белым паром.

— Ринго-тян, ты знаешь, кто это? — спросил Кума-сан, доставая с полки какую-то кастрюльку. Он осторожно приблизился ко мне, убрал крышку, и я увидела внутри кастрюльки крохотное существо с каштановой шерсткой. — Это яманэ!

— Яманэ? — повторила я гнусавым голосом, поднимая взгляд.

Лицо Кумы-сан расплылось в улыбке. Он аккуратно вытащил соню и положил ее мне на ладонь. Удивительно, но маленькая соня продолжала спать как ни в чем не бывало, а я, точно по волшебству, вдруг перестала плакать.

Тот день я давным-давно позабыла, но сейчас он живо всплыл в памяти. Казалось, я даже чувствую на ладони крепко спящую яманэ. В тот день мы с Кумой-сан подружились, и между нами никогда не пробегала черная кошка.

Я забрала у него кольцо с карточками, перелистнула и снова передала кольцо Куме-сан.

«Как поживаете?»

Он молча покивал, а затем принялся рассказывать о событиях, произошедших в деревне и в его судьбе за время моего отсутствия.

Пока я мыкалась в городе, Кума-сан женился. Его глаза сверкали, когда он описывал свою избранницу-аргентинку.

— Моя Синьорита добрая и красивая, — гордо изрек Кума-сан (вероятно, он хотел сказать «Сеньорита», но на слух это