Ресторанчик «Улитка» - Ито Огава

Вероятно, имя повлияло на мое впечатление от Гермес, и все же ее мордочка действительно казалась мне весьма изящной. Известно, что свиньи — от природы чистоплотные существа, и Гермес точно не была исключением из этого правила. В ее свинарнике кормушка стояла далеко от отхожего места, и Гермес никогда не путала первую со вторым.

Согласно дневниковым записям, в дом моей матери Гермес привезли в четырехнедельном возрасте. Как правило, у свиноматки четырнадцать сосков, и едва родившиеся поросята немедленно решают, который сосок чей. Самый сильный поросенок закрепляет за собой самый молочный сосок, самому слабому достается тот, в котором меньше всего молока, отчего малютка становится еще более хилым. Поросенка, который проиграл собратьям и не потребляет достаточно молока или еды после отлучения, называют задохликом. Гермес была как раз такой. При рождении она весила всего один килограмм, а в день прибытия сюда — чуть больше трех, то есть намного меньше, чем ее ровесники. Если бы не мамино вмешательство, маленькую Гермес отправили бы на мясокомбинат.

Не знаю, послужило ли недоедание в младенчестве тому причиной, но с достижением половозрелого возраста у Гермес ни разу не было течки. Она мирно жила год за годом во дворце Рурико, никогда не спаривалась и, соответственно, никогда не рожала. Моя мать отвела ей собственное поле позади дома, и оттуда доносился характерный запах фекалий. Они представляли собой отменное удобрение, благодаря которому овощи на грядках выглядели крепкими и блестящими. И хотя маму нисколько не заботило, что едят люди, когда дело касалось Гермес, она была непреклонна: ее питомица получала только органические продукты. Овощи за домом, конечно же, выращивались без использования пестицидов и химических удобрений, а основной рацион Гермес состоял из смеси овощей с добавлением кукурузы и сои без ГМО. Особенно потряс мое воображение домашний хлеб на натуральной закваске, которым Гермес ежедневно лакомилась на десерт после завтрака. Хлеб был ручной работы, его заказывали в известной токийской пекарне.

Возможно, безупречный рацион и впрямь творил чудеса, потому что шкура Гермес всегда лоснилась, хвостик стоял идеальным завитком, а на мордочке гуляла такая блаженная улыбка, будто свинья находилась в состоянии непрерывной удовлетворенности.

Покупку дорогого хлеба, понятное дело, я себе позволить пока не могла, так что мне предстояло научиться печь его самой. Был сезон яблок, и однажды Кума-сан принес несколько кисло-сладких плодов, которые вырастил в своем саду, ничем не обрабатывая. Из этих яблок я приготовила закваску, после чего начала практиковаться: замешивала тесто перед сном, а на рассвете, под пение птиц, формовала буханку и ставила выпекаться. Это трудоемкая работа, но выпечка хлеба всегда была одним из моих любимых занятий, так что, став частью повседневной жизни, она перестала казаться мне сложной.

Поначалу Гермес воротила пятачок от испеченного мной хлеба. Я ломала голову, что ее отталкивает: не тот вкус, не та плотность, не то соотношение ингредиентов? Но она совершенно точно замечала, что хлеб изменился. Для меня было разочарованием видеть, как то, во что я вложила столько труда, оставляют несъеденным. Тот факт, что моей выпечкой брезгует не взыскательный клиент, а всего лишь заевшаяся свинья, был слабым утешением. Я не сдавалась, дорабатывала рецепт. В маминых записях отмечалось, что Гермес любит орехи, и, когда я положила в тесто желуди, она начала есть хлеб моего приготовления.

С тех пор я добавляла в тесто орехи и другие ингредиенты, стремясь создать хлеб, который точно придется Гермес по вкусу. Постепенно я стала привязываться к ней. Наблюдая, как упитанная, весившая больше ста килограммов Гермес с хрустом уплетает испеченный мной хлеб, я испытывала странное ощущение, словно смотрю на родную сестру. Хотя мне было не по нутру поведение матери, изливавшей потоки любви на свинью, к Гермес я не чувствовала ни малейшей неприязни.

Пока Гермес завтракала, я обувала резиновые сапоги и принималась за уборку. Взрослые свиньи легко перегреваются, так что в солнечные дни я открывала крышу свинарника для проветривания. Зимой предстояло дополнительно укрыть крышу акриловыми панелями — они позволяли избежать утечки тепла, но и тогда их следовало снимать хотя бы раз в день, чтобы воздух в помещении не застаивался. На бетонном полу свинарника лежали опилки и рисовая шелуха. Каждое утро я подметала их, сгребала вместе с навозом, сваливала в ведро и уносила в поле на компостную кучу.

Позаботившись о Гермес, я наскоро завтракала, а затем наступало время подготовки к открытию ресторанчика. Я с самого начала решила, что это будет именно ресторанчик. Не кафе, не бар, не идзакая, а ресторанчик.

Дел было невпроворот, и я не знала, за что хвататься. Шила скатерти, ездила в город на поиски подходящих стульев, заказывала с маминого компьютера посуду в онлайн-магазинах. В процессе я не произнесла вслух ни слова. Общение осуществлялось посредством письма и жестикуляции. Это было чрезвычайно напряженное время, но и чрезвычайно захватывающее тоже.

Мне несказанно повезло, что меня поддерживал Кума-сан. Прожив здесь целую жизнь, он знал не только всех вокруг, но и всё о местной природе, а потому стал моим консультантом, помогавшим заново обжиться в родных краях. Если возникала проблема, я просто связывалась с Кумой-сан, и вопрос почти всегда решался быстро. Еще Кума-сан помогал мне с отделкой, таскал тяжести, рубил дрова, сколачивал доски и пилил, а я красила стены, натирала пол и укладывала плитку. Мы дружно работали бок о бок, и в обществе Кумы-сан мне в голову приходили новые идеи. Впрочем, хотя мы оба трудились не покладая рук, до завершения еще было очень далеко.

Листва деревьев на окрестных горах окрашивалась все новыми оттенками, дни становились короче и короче. Я горела желанием создать таинственное пространство — такое, чтобы у каждого, впервые попавшего сюда, возникло ощущение чего-то знакомого и в то же время абсолютно нового, своего рода укромной пещеры, где можно расслабиться и возродиться.

Примерно за месяц мне наконец удалось сотворить уютное пространство, атмосфера которого была максимально близка к нарисованному мной образу. На бетонный пол мы уложили пробковые панели, сверху — терракотовую плитку. Для защиты от зимнего холода подготовили симпатичные плот ные ковры-килимы теплых тонов. В центре зала красовался прочный, под старину, обеденный стол работы отца Кумы-сан (он смастерил этот стол незадолго до смерти). Выцветшая каштановая древесина имела приятный янтарный оттенок, а общий вид стола нельзя было отнести ни к восточному, ни к западному стилю, и это делало его уникальным.