Кошки не ходят на работу - Стейси Ю

Я наблюдала за танцующим Джеймсом и ощущала, как грудь сдавливает вина, будто я подсматриваю за незнакомцем в интимный момент. Тут он повернулся и, покачивая плечами, поманил меня присоединиться. Вина сразу испарилась. Я встала, чтобы его поцеловать.

– А ты не торопишься, – заметил Джеймс: я почти не притронулась к кофе. – Добавить молоко и сахар?

– Да, – согласилась я, поскольку он уже взял мою чашку и пошел к холодильнику. – Побольше.

Я сделала глоток, но кофе оказался таким сладким, что я выплюнула его обратно. Силвер посмотрела на меня с любопытством и понюхала чашку. Джеймс как раз отвернулся, и я дала кошке попробовать кофе. Она принялась лихорадочно лакать. Я заглянула в чашку и с удивлением обнаружила, что та практически пуста. Силвер встретилась со мной взглядом и спрыгнула со стола. На этот звук Джеймс обернулся, и я выставила вверх большой палец.

Мы проехали несколько остановок до пункта проката автомобилей. Силвер уютненько устроилась в рюкзаке, который я упросила Джеймса доверить мне. Рюкзак я надела задом наперед, так что главный отсек был у меня на животе, а руки обхватывали пузырь окошка, сквозь которое Силвер наблюдала за миром.

В метро многие оборачивались на нас, и выражение лиц у пассажиров становилось блаженным и глупым. Я обратила на это внимание Джеймса, надеясь доказать, что многие раньше не видели кошек, но он возразил, что люди всегда так реагируют на питомцев в переноске, даже те, кто не раз их видел.

– Народ легко умиляется, глядя на кошек, – пояснил он.

– Я думала, что большинство любит собак.

– Можно любить и тех и других.

В тот момент эта мысль показалась мне потрясающим открытием.

Пока Джеймс разговаривал с работником пункта проката, я то и дело приподнималась, выглядывая в окно, из которого виднелась бухта. Квартира Джеймса находилась в Финансовом квартале недалеко от Бэттери-парк. Мне нравилась эта часть Манхэттена, потому что из-за высоких зданий телефон тут не ловил сигнал. Если потеряешься, даже не сможешь позвонить друзьям. Придется им самим приехать и найти тебя.

Джеймс выбрал темно-синюю блестящую машину.

– За красивый автомобиль приходится больше платить?

– Ну, не сильно больше.

Мне стало обидно за неказистые машины, которые никто не выбирает, хоть их аренда и дешевле. Если я стану достаточно богатой, чтобы взять в прокат машину, выберу ту, которая никому не нужна. Я представила, как подхожу к работнику проката и требую у него самый уродливый автомобиль, и картинка меня рассмешила. Тут я поймала взгляд работника проката и поняла, что все это время смотрела на него.

– Я смеюсь не над вами, – поспешно пояснила я. – Просто представила кое-что забавное.

– Все в порядке, – буркнул он, хотя по его виду я бы так не сказала.

Дорога оказалась долгой, мне было скучно и жарко. Дождь усиливался, капли громко барабанили в стекла машины. На заднем сиденье возбужденно подпрыгивала Силвер.

– Она как-то странно себя ведет, – забеспокоился Джеймс.

– Пожалуй, – отозвалась я, вспомнив про кофе.

Два часа поездки я проспала, и мне снилось, что Силвер участвует в конкурсе чечеточников, а судьей выступает моя мама. Проснувшись, я не помнила, какие баллы поставили Силвер, но в голове отчетливо звучал «Турецкий марш» Моцарта. Я никогда не играла на пианино, хотя мне нравилось его звучание. «Турецкий марш» был первой фортепианной мелодией, которую я услышала вживую: ее исполняла моя одноклассница на конкурсе талантов в средней школе. Тогда я вдруг поняла, что и в нашем возрасте можно сотворить нечто прекрасное. После концерта я несколько недель искала в интернете записи этой пьесы, которые вызвали бы те же чувства, что нахлынули на меня там, на пластиковом стуле, но не нашла ничего даже похожего: одни варианты казались слишком механистичными, другие слишком тихими или медленными. А вот моя одноклассница играла так, словно пыталась от чего-то убежать, ноты бились друг о друга, как смыкающиеся зубы. И хотя я уже не помнила имя той девочки, в памяти до сих пор четко всплывала форма ее пальцев.

– Можно поставить музыку? – спросила я.

Джеймс передал мне свой телефон.

– Наконец ты проснулась, – сказал он. – Проверь, пожалуйста, Силвер. Она совсем разбушевалась.

Я обернулась. Силвер воинственно скакала по заднему сиденью. Из нее определенно вышла бы хорошая чечеточница.

– Может, у нее клаустрофобия?

– Думаешь? – засомневался Джеймс. – Не знал, что у кошек такое бывает. Вроде бы им свойственно как раз любить тесные пространства.

– Ну… – Пришло время признаться. – Кажется, я случайно дала ей немного кофе.

– Что?! Ты шутишь?

– Нет, – серьезно ответила я, – я серьезно.

– Сколько?

– Вроде целую чашку.

– Боже. – Джеймс вывернул шею, чтобы взглянуть на Силвер. Та ритмично дергала головой вверх-вниз, будто плыла.

– Мне очень стыдно, – пробормотала я.

Джеймс отмахнулся:

– Ничего страшного, это ведь просто случайность. Присматривай за ней, пожалуйста.

Повисло молчание. Я решила не признаваться, что вовсе не случайно угостила кошку кофе, и, надеясь разбавить тишину, включила видео на телефоне. Потрескивая, звук пробился сквозь колонки, послышались приглушенные аплодисменты.

– Что с качеством? – поморщился Джеймс.

В этом ролике какой-то девятилетний мальчик играл «Турецкий марш» на рождественском концерте 2003 года. Его игра больше всего напоминала выступление моей одноклассницы и вдобавок сопровождалась постоянным людским гулом, прерываемым то кашлем, то плачем младенца.

– Люблю живую музыку, – пояснила я.

Джеймс засмеялся. Мне нравилось, когда он смеялся, даже если я не сказала ничего смешного. В зеркале заднего вида Силвер продолжала метаться по сиденью.

Последний час путешествия обернулся кошмаром. Дождь теперь лил как из ведра, а дворники работали так неистово, что я боялась, как бы они не улетели. Движение на шоссе еле ползло. Я очень хотела в туалет, а до заправки было еще далеко. Но хотя бы Силвер успокоилась.

Джеймс предложил включить какой-нибудь подкаст, потому что после «Турецкого марша» мы долго слушали записи фортепианных концертов в режиме автовоспроизведения. Джеймс выбрал беседу о флаге Кыргызстана, где говорилось о том, похоже ли солнце в центре флага на подсолнух из-за расходящихся от него лучей-лепестков, а также о культурной подоплеке этого изображения. В колледже Джеймс изучал внешние связи, хотя не собирался становиться дипломатом. Мне стало немного стыдно, что я не интересуюсь внешней политикой. Похоже, некоторые обладают врожденным интересом к информации, которая им никогда не понадобится.

Через десять минут подкаст прервал звонок человека по имени Том. Джеймс недовольно выдохнул и отключил телефон от колонок. Голосок Тома зудел в трубке, но слов было не разобрать. Джеймс кивал активнее, чем обычно.

– Собеседник не видит, как ты киваешь, – заметила я.

Джеймс слегка шикнул на меня, а Том ненадолго перестал говорить. Мой мочевой пузырь пульсировал под ремнем безопасности. Я уже скучала по Кыргызстану.

– Простите, я хотел сказать, что согласен, – заговорил Джеймс, – хотя ситуация не лучшая.

Зудение Тома стало громче,