Кошки не ходят на работу - Стейси Ю

– Не знаю. Заметила только после душа.

– Постарайся не тереть глаз. – Рука Джеймса снова опустилась на салфетку. Отсутствие его ладони у щеки ощущалось как холод.

Ища взглядом Силвер, я осмотрела кухню. Стены здесь были серо-зеленые. Все предметы выглядели изготовленными или расписанными вручную: керамические тарелки, кувшин с рисунком, даже обеденный стол, простой, деревянный, с черными шляпками гвоздей. Раньше я решила бы, что тут слишком простенько, а декор незамысловат, но теперь понимала, насколько продуманна и выверена эта простота. Вкус к ней появился у меня сам собой, помимо моей воли.

За окнами подрагивали скелеты пляжных зонтиков, пуская по стенам тени, которые Силвер провожала глазами. Когда она наконец повернулась ко мне, произошло нечто невероятное: кошка лизнула лапу, поднесла к левой стороне мордочки и потерла глаз.

– Джеймс, – воскликнула я, указывая на Силвер, – смотри!

– Правда она милая? – улыбнулся он. – Когда умывается.

Мы с Силвер встретились глазами. Она снова лизнула лапку и потерла левую сторону мордочки.

– Нет, она показывает мне, как вылечиться.

Джеймс склонил голову набок.

– Интересная мысль. – Явно не поверил.

Я кивнула Силвер, облизала тыльную сторону кисти руки и потерла глаз. Мама тоже обычно плевала мне на ранки. Силвер уверенно развернулась и принялась вылизывать заднюю лапу.

На ужин были морские гребешки с картошкой. Гребешки мне нравились. По случаю весенних каникул у нас университете устраивали фуршет в стиле «серф-энд-терф»[2]. По всему кампусу расставляли батуты, подавали стейки и морепродукты, а по вечерам на всю катушку гремел ар-эн-би. Вероятно, праздник организовывали для отвлечения внимания от зимних самоубийств, которые случались с печальной регулярностью, как по расписанию, но нам с Лу весенняя вечеринка искренне нравилась: единственное место, где мы отрывались вместе на трезвую голову.

Я поведала Джеймсу свою теорию о подспудном смысле весенних праздников.

– Боже, – ужаснулся он, – как мрачно.

– Не так уж и мрачно, – возразила я. – Дальше народ привыкает.

– К пяти самоубийствам за зиму?

– Такое было только на первом курсе, а в последующие годы – два-три случая.

Не знаю, зачем я вообще завела разговор про самоубийства студентов. Наверняка еще и оскорбила память покойных, приплетя сюда «серф-энд-терф».

– Боже, – снова поежился Джеймс. – У нас в универе такого не случалось. Или я забыл? Мозг способен блокировать воспоминания.

Я подумала, не заблокировать ли и мне воспоминания о самоубийцах из нашего университета, но это тоже показалось неуважением к их памяти.

– Просто кошмар, – продолжал Джеймс. Прямо над правой бровью у него вспыхнуло розовое пятнышко. Я видела, что он по-настоящему взволнован. – После окончания учебы жизнь становится во много раз лучше. А болтовня о том, что в универе мы проводим лучшие четыре года жизни, не просто лжива, но и опасна.

– Жизнь становится во много раз лучше, – повторила я с сомнением, но Джеймс принял мои слова за согласие, кивнул и подцепил на вилку гребешок.

– Мы забываем, каково быть ребенком, ничего не контролировать в жизни, – объяснил он.

Для меня детство как раз было временем, когда я хоть относительно чувствовала себя счастливой. Я уже хотела возразить вслух, но Джеймс продолжал развивать свою мысль.

– Чего дети, подростки хотят больше всего? Иметь что-то свое. Завтрак по их вкусу, собственную комнату. – На последней фразе он жестом показал воздушные кавычки.

– Думаешь, самоубийцы не стали бы совершать суицид, будь у них собственная комната?

– Я такого не говорил.

– Слабо верится, что можно обрести счастье, всего лишь взяв в свои руки контроль над жизнью. Некоторые как раз и убивают себя, лишь бы избежать контроля.

– Но если бы они научились управлять своей жизнью, то не стали бы убивать себя.

– Не представляю себе действие, требующее большего самоконтроля, чем самоубийство, – уперлась я, отчего Джеймс внезапно погрустнел, а я пожалела о сказанном. Гребешки мы доедали уже в тишине.

Спустя несколько минут Джеймс прервал молчание:

– Чего ты больше всего хотела в детстве, а теперь получила? О чем мечтала, ждала в подарок на день рождения?

Чего я хотела в детстве? Никогда не взрослеть.

– Хотела, чтобы у меня появился парень, – солгала я.

– Ну вот, – рассмеялся Джеймс. – Разве это не сделало тебя хоть немного счастливее?

– Сделало, – согласилась я и осознала, что так и есть.

Стать девушкой Джеймса оказалось просто. На первом свидании он повел меня смотреть коллекцию Фрика[3]. Я уже давно решила, что не люблю музеи, но не хотела, чтобы Джеймс счел меня привередой. Он восхищался новой выставкой фарфора. Посуда и правда выглядела красиво, тарелки мне даже понравились. Но выставка была маленькой, а коллекция фарфора еще меньше, поэтому не обошлось и без картин.

Пока Джеймс шагал мимо экспонатов, я сосредоточилась на рассматривании его тела в мельчайших подробностях: волосков на внешней стороне предплечья, которые слегка кучерявились у запястья, темной впадинки в том месте, где ухо соединяется с шеей. Казалось, я впервые по-настоящему смотрю на кого-то, и меня охватили смешанные ощущения: слезливое умиление, зудящий стыд и неодолимая физическая потребность прикоснуться. Мне пришло в голову, что так, вероятно, люди и смотрят на произведения искусства.

Джеймс несколько раз поймал мой пристальный взгляд, но ничего не сказал. Перед картиной, изображающей женщину под зонтиком, он украдкой отвел меня в сторонку и прошептал:

– Если тебе скучно, можем уйти.

По телу пробежала волна желания, и я поцеловала его в губы. Он ошарашенно уставился на меня:

– Почему ты это сделала?

Вроде и так очевидно: потому что хотела.

– Мне скучно, – ответила я.

Он тоже меня поцеловал и сказал, что я умею удивлять. Позже на адреналин от поцелуя наслоился гул в голове от выпитого после, и этого оказалось достаточно, чтобы заглушить остальные чувства, но все же пару часов спустя, лежа полураздетая в кровати Джеймса на хрустящих синих простынях и готовая к сексу, я внезапно разрыдалась из-за того, что накануне был день рождения мамы, а я забыла ее поздравить.

Джеймс мгновенно и безо всякой паники обнял меня и принялся гладить по голове, пока я не успокоилась.

– Ты же еще можешь ей позвонить, – настаивал он, а я твердила сквозь рыдания, что будет только хуже. Полгода прошло с моего последнего приезда домой, с последнего разговора с мамой. Если позвонить сейчас, через день после праздника, лишь подтвердятся мамины обвинения в том, что я ее забыла, бросила. И не просто бросила, а бросила с легкостью, в новом платье целуя незнакомца перед прекрасными картинами.

Все еще одетый, выдыхая пары алкоголя, Джеймс ласкал мое тело, пока у меня не перехватило дыхание.

– Знаю, тебе действительно нелегко, – пробормотал он.

Раньше мне даже не приходило в голову, что нелегко быть ужасным человеком. Я продолжала плакать, а Джеймс повторял:

– Действительно нелегко.

Мало-помалу голос у него начал дрожать и срываться, и Джеймс умолк. Осознав, что он тоже плачет, я вдруг почувствовала удивительную легкость: страдания мигом закончились, растворились в спокойном оцепенении, и вскоре глаза у меня высохли.

На следующее утро мы оба