Кошки не ходят на работу - Стейси Ю

Джеймс отпер входную дверь, и ключи брякнули о дерево. У Джеймса они всегда брякали, и я только недавно сообразила, что дело в количестве ключей в связке. Слишком много разных замко́в: квартира, дом родителей, работа, коттедж в Хольме, еще несколько, о назначении которых я и не подозревала, а то и секретное убежище или тайный почтовый ящик, бассейн или личный океан. Я порылась в кармане джинсов и вспомнила, что ключ от квартиры Анны лежит в куртке, а куртка осталась в квартире Джеймса.

Внутри коттеджа обнаружились высокие потолки и темно-зеленые стены. Шкафы от пола до потолка были заставлены книгами, фотографиями в рамках, глиняными горшочками и самыми разными вещицами, которые я и не подумала бы демонстрировать: маленький медный ангел, выцветшая открытка. Мое отражение в окне всколыхнулось в обрамлении тяжелых штор, которые, казалось, вот-вот начнут двигаться и лишь ждут, пока я перестану смотреть. Вернулось забытое ощущение из детства: уверенность, что каждый раз, когда я закрываю глаза, предметы двигаются сами собой, но настолько незаметно, что этого не уловить.

Вбежала Силвер. Шторы покачнулись.

– Что скажешь? – снова спросил Джеймс с незнакомой, почти робкой улыбкой. – Тебе нравится?

– Да, здесь красиво. – Я обхватила себя руками, чувствуя, что замерзла и что мне стоит принять горячий душ.

– Дому нужен ремонт, – пожал плечами Джеймс.

– Я думала, ремонт нужен домам, которые разваливаются.

– Коттедж старый, здесь всегда что-то разваливается.

Я осмотрелась. Дом выглядел совершенно новым, как с обложки журнала.

– Котел тоже ненадежный: если что, нужно по нему постучать, – принялся объяснять Джеймс. – Еще мы хотим подновить стены и превратить чердак в более функциональное пространство. Мама любит перемены.

– Но дом и так уже красивый.

– Прибереги эти слова до вашей встречи. Мама будет от тебя без ума.

Джеймс вышел на улицу, чтобы принести вещи, оставленные возле машины. Он сказал, что наверху пара спален и наша – хозяйская – та, что в конце. Первым делом приму душ, решила я.

На холодном темном дереве ступеней после меня оставались следы, которые моментально испарялись. Без сопровождения Джеймса у меня появилось ощущение, что я незаконно вторгаюсь в чужие владения, и я постаралась идти так, чтобы не касаться мебели.

В хозяйской спальне в конце коридора пахло свежим бельем и деревом; над интерьером здесь явно поработал тот же человек, что и в гостиной, – видимо, мать Джеймса, которая любит перемены. Лоскутное одеяло укутывало огромную кровать, у изголовья виднелось туго натянутое белое постельное белье, а венчали постель как минимум шесть подушек. В отличие от зеленых на первом этаже, здесь стены были светло-серые. Я вспомнила темно-красные стены в доме своей матери. Она их ненавидела.

В огромном душе хозяйской спальни каменный пол в крапинку казался съедобным, словно нуга с орешками на срезе, а стены были полностью выложены плиткой с рельефом в форме ракушек, причем ни один перламутровый квадратик не повторялся. Я зажмурилась, открыла самую горячую воду и встала прямо под струю. Посчитала до десяти, затем до пятидесяти, до ста. Когда я последний раз писалась в штаны? Контроль над собственным телом – вот чем я всегда гордилась. При желании я могла пустить слезу в нужный момент, чем часто пользовалась в детстве, а могла не плакать даже от самой сильной боли. Я была способна часами бежать без остановки и ела ровно до сытости, не понимая, зачем люди обжираются. Во время секса с партнером я могла кончить ровно в тот момент, когда сочту нужным, а наедине с собой кончала меньше чем за минуту.

Горячая вода била в спину. Я зажмурилась крепче, сопротивляясь непреодолимому желанию выскочить из-под душа. Можно и еще потерпеть. Досчитала до ста, до ста пятидесяти, до двухсот. Выдержит кто-нибудь до двухсот, кроме меня? Но я и тогда продолжала стоять.

Когда я открыла глаза, тело было розовым, а я потеряла счет секундам. Уткнувшись лицом в полотенце, красное и податливое, я встряхнула головой, и мокрые волосы рассыпались по спине и шее. Слушая шлепки, с которыми в стену ванной врезаются капли, я представила, что каждая из них содержит в себе отдельную мысль, которую нужно изгнать из головы. Если посильнее вдавить лицо в полотенце, можно забраться внутрь черепа и вытереть там всё досуха, промокнув каждый влажный клочок, пока мозг не станет чистым, как новое полотенце. Тут мне примерещилось, как в мозгу орудуют мои пушистые махровые руки, как у Элмо из «Улицы Сезам», и я захихикала. Потом отбросила полотенце и оценила свое отражение.

Оба глаза покраснели, но с левым была совсем беда: возле зрачка образовалось алое пятно, влажное, с четкими краями. Поиск в гугле выдал целую кучу безумных глаз, смотрящих прямо на меня и широко распахнутых, словно клювик голодного птенца. Скорее всего, у меня лопнул кровеносный сосуд.

На телефон пришло сообщение. Мелькнула мимолетная надежда, что оно от мамы, но это был всего лишь Джеймс: сообщал, что ужин готов.

Я не могла сдвинуться с места, рассматривая глаз, точнее, пятно, которое казалось особенно отвратительным в зеркале, обрамленном переливающейся плиткой. Ощущение неподвижности – еще одно чувство, позабытое с детства. Мама ненавидела сидеть дома, часто отправлялась в длительные поездки или допоздна торчала в лаборатории, оттягивая возвращение домой. Я же долгие часы проводила как сейчас: не двигаясь, глядя в зеркало и ожидая чего-то – голода, жажды, стука в дверь, любого изменения, которое вырвет меня из ступора. Летом мама делала мне фруктовый лед из газировки и пищевого красителя, и я мазала им губы, чтобы они стали красными. Я знала, что красные губы – это красиво, ведь такие были у мамы. Перед зеркалом в ванной я обводила кончиком мороженого контур губ своего отражения и наблюдала, как красный сок стекает по стеклу. В конце концов он заканчивал свой путь, расплываясь по краю зеркала, за которым начиналась стена. Она казалась мне уродливой, но, кроме уродливости, обладала разрушительной силой, пугавшей меня: там, где начиналась стена, уже не могла существовать девочка из зеркала, которая, по моим ощущениям, была реальнее меня самой.

В те часы я чувствовала себя одинокой, но совсем не несчастной. Я определенно получала удовольствие, добиваясь того, чтобы девочка в зеркале стояла совершенно неподвижно. В отличие от мамы, я не любила выходить из дома.

Телефон снова звякнул. И снова всего лишь Джеймс.

Внизу пахло сливочным маслом и чесноком. Джеймс сидел за столом, напевая песню, которая нравилась нам обоим. Я слегка нервничала, но в некотором смысле даже предвкушала его реакцию на пятно в глазу: знала, что он испугается и будет очень переживать за мое здоровье.

Увидев меня, Джеймс сразу прекратил петь.

– Что с тобой стряслось?

Дыхание у него было теплым, с легким запахом