Развод по-еврейски - Соня Дивицкая

Он поплывет тогда один, этого я тоже допустить не могла. Меня крутило до утра, а на рассвете вопрос решился сам собой. Ветер резко усилился, и началась гроза. Сверкали молнии, было видно, что с моря идут высокие черные волны. И когда наконец ливануло по-настоящему, мне страшно полегчало, я пошла спать.

Утром дождь прекратился, но надежды на морскую прогулку не было, все катера стояли у причала, и маленькие лодки, как железные кружки в тазу, бились друг о друга бортами. Ветер был все еще сильный, холодный, море гуляло до обеда, и волны приходили с зубастым белым гребешком.

Муж решил немножко поработать, а я пошла за козьим сыром на местный рынок и заодно решила прогуляться в оливковую рощу, присела там передохнуть немножко у коряжистых корней, полюбоваться видом.

Наш островок, тот, до которого мы не доплыли, был окутан загадочной розовой дымкой, на солнце он казался золотым, и мне вдруг стало жалко, что я не поплыла туда. Зачем? Для чего мне захотелось на этот камень, я не могу вам сказать, потому что нет объяснения человеческой дури, а кинуться вплавь в открытое море, когда у тебя дома трое детей – это, как ни крути, все-таки дурь.

В зарослях я заметила черепаху, большую сухопутную, и рядом с ней другую, чуть меньше. Они копошились в траве, зашуршали под корнями оливы, большая черепаха довольно быстро догнала маленькую, и к моему удивленью черепахи начали активно заниматься сексом. Я была в шоке, я не думала, что черепахи это делают так же точно, как люди. Им мешали панцири, примерно так же, как толстякам мешают животы, и все равно черепашки пищали от восторга. Звуки, которые они издавали, были почти человеческими, это был реальный сладостный стон… Кошмар. В этом сходстве с людьми было что-то ужасное и тошнотворное. Я записала черепаший секс на видео и побежала показывать мужу. Он улыбнулся.

– О, сколько нам открытий чудных готовит просвещенья дух!

Весь день мы ели сыр, пили красное вино и смотрели «Настройщика» Киры Муратовой, на нервной почве я всегда смотрю любимые старые фильмы. В общем, к обеду мы снова уснули как два счастливых зайчика, и он опять меня уговорил на этот остров, я согласилась туда сплавать в последний день нашего маленького отпуска.

5

Было нежное утро. Нежное – это когда море голубенькое, прозрачное, солнце глядит сквозь легкую дымку, не обжигая, и тени от сосен лежат на воде… Эта прелесть длится недолго, в десятом часу солнце начинает палить, поэтому нужно надвинуть бейсболку пониже и грести, грести, грести.

Мы отплывали от пирса из центра поселка, оттуда до острова оказалось чуть ближе. Я согласилась плавать только с мыльницей, с этим пластмассовым катамараном на педалях. Мы решили плыть по очереди, один сидит на педалях, другой плывет. Этот велосипед меня немного успокоил, я его расценила как спасательный круг.

Плыть было весело, почти как вдоль берега между бухтами, ничем не отличалась вода, не было никаких течений, не задевали меня рыбы своими хвостами, только на минуту, может быть, чуть дольше, стало страшновато, когда я оглянулась и не увидела своих родных буйков.

Муж в это время был наверху, в катамаране, он снимал панораму, с моря на бухту открывался шикарный вид. Мы отплыли всего на километр, с этого расстояния горы возвышались целиком, во весь рост, с берега их так не видно, глаза успевают схватить только усыпанное черепичными крышами подножье, на берегу нужно задирать голову, чтобы увидеть вершины, не такие уж они черные, кстати, эти горы. Монтенегро – это скорее про местных мужчин, про огромных ленивых брюнетов, которые выгуливают по набережной своих огромных младенцев и крепких довольных жен.

Цветные фасады, причалы, катера, флаги отелей – все мои ориентиры, все детали нашей пляжной жизни на расстоянии смешались в пеструю тряпицу, и наша человеческая суета потеряла хоть какую-то художественную ценность. Людей, машин, велосипедов в этом пейзаже нет, в панорамах нас просто не видно. Человек – слишком мелкая деталька для морских пейзажей, издалека не разглядеть элементарно ни красавицу в шезлонге, ни браслетик ее золотой, ни брильянтик.

За пару часов с небольшим мы доплыли до острова, и он накрыл нас своей тенью. Вблизи это оказалась просто глыба цемента, упавшая в море. Камни были вовсе не золотыми, а серо-желтыми, как все другие утесы, только солнечный свет делал их золотыми. Ни куста, ни травинки, ни птички, ничего на этом острове не было, это был совершенно голый остров, таких тут куча, самых разных по размеру, одни как автобусная остановка, другие побольше, как Святой Стефан, на котором поместился монастырь. Или вон рядом, из воды торчал вообще один утес, на котором каким-то чудом выросли несколько сосен. Наш остров был размером с городскую площадь какого-нибудь среднего райцентра. Со всех сторон его окружали отколотые куски, волны бились о камни, и нам пришлось со своим катамараном обойти эти зубы, чтобы найти местечко, куда его загнать.

Мы вышли, поднялись по валунам повыше, сели там на теплый плоский камень передохнуть, и меня понесло на нервной почве или от усталости рассказывать историю, я тоже, к сожалению, как все бабищи, люблю поговорить.

Я вспомнила про остров, про такой же голый остров, как наш, он так и назывался – Голый остров. На нем тоже не было ни воды, ни земли, только тот остров был больше, настолько больше, что на нем разместили концлагерь. Организовал его Тито, генсек Югославии, после ссоры со Сталиным, он говорил, что отправляет на Голый остров своих политических противников, сталинских агентов, хотя на самом деле туда попадали самые разные люди. Никаких строек века в таком месте быть не могло, поэтому людей там просто мучили на совершенно бесполезной работе. Каждый день заключенные носили камни на вершину острова, а на следующий день эти же камни нужно было нести вниз. И так три года, иногда пять лет, случалось даже семь.

Охранники были очень жестокими, иначе они сами могли бы стать узниками. Они следили, чтобы человек не смел выбирать себе камень полегче, камень нужно было нести тяжелый. Если кто-то падал, нельзя было помогать, упавшего били, если он не мог встать, его бросали в море.

Вместе с охранниками людей сопровождала собака, немецкая овчарка, точно такая же, как во всех концлагерях и тюрьмах. Она ходила вместе с шеренгой заключенных вверх и вниз несколько лет. Тюремные собаки обычно очень злые, их специально натравливали на людей, люди боялись эту собаку, по команде она могла загрызть. И вдруг однажды утром, когда все подошли выбирать себе камни, собака тоже взяла камень. Она выбрала такой голыш, который поместился в ее пасти, и понесла его вместе со всеми, овчарка сама встала в цепочку, в один ряд с заключенными, донесла свой камень до вершины и только там бросила его в общую кучу.

Никто не мог понять, что случилось с этой овчаркой, почему она перешла на сторону заключенных, ведь кормили ее охранники. Все, кто был там, запомнили эту собаку, и потом, когда вышли на свободу, люди вспоминали о ней с благодарностью, потому что кроме этой немецкой овчарки в концлагере их никто не мог пожалеть. Никто из людей, ни охрана, ни заключенные не могли проявлять сочувствие, в концлагере это было смертельно опасно, система была отстроена так, чтобы заключенные сами били друг друга. Новоприбывших или провинившихся пропускали через строй палок, и каждый должен был ударить, и ударить сильно. Если не будешь бить ты, будут бить тебя.

Собака плевать хотела на тюремные законы, она не боялась, что ее накажут, она захотела быть рядом с несчастными людьми. Возможно, она думала, что это