Суоми в огне - Ульяс Карлович Викстрем

войне, я хоть чуточку отдохну. Но чтобы так дрыхнуть! Да и характер мой не позволяет мне все время спать, как вы, да еще храпеть так безбожно, как этот Аукусти. Вы только послушайте!

Аукусти действительно богатырски храпел на полу, подложив под голову вещевой мешок.

Вскоре все поднялись, выпили кофе и стали собираться в путь. Мужчины изрядно обросли. Редко кто из них брился каждый день. Таких было, пожалуй, только двое — Юкка и Яли.

В конце февраля, утром между семью и восемью часами, предрассветная дымка отдает густой синевой. Потом, если поглядеть в окно, она вроде сгущается, становясь фиолетовой, и все на улице — и снег, и дома, и серые стволы деревьев — отливает темной голубизной.

Эта игра сменяющихся красок проходит быстро. Занимается день, и синева блекнет. Деревья, кусты и даже пестрая одежда людей выглядят издали темными. Только огоньки светятся бледно-желтыми пятнами.

Но мгла понемногу рассеивается, все отчетливее начинают проступать цвета. Пройдет еще четверть часа, и вот уже можно различить, что на голове у лыжника синяя шерстяная шапочка, что сани тянет гнедая лошадь и что на рукаве красногвардейской грубой сермяги повязана красная лента.

Старик Анстэн вышел на крыльцо и долго всматривался вдаль. Все сливалось перед его взором в мутную, туманную пелену... «Или уж я под старость стал слабоват глазами, что не различаю утренних красок?»

Он постоял еще некоторое время, словно решил проверить себя. «Ага, вот уже стали вырисовываться дома, да и цвета вроде появляются... Не слеп старый Анстэн», — подумал старик, довольный собой.

Каждое утро, постояв на крыльце, Анстэн старательно счищает с обуви снег и с порога заводит разговор о погоде:

— Ну и мороз сегодня. А ветер-то какой, прямо со свистом. В такую погоду недолго и простудиться.

Слова Анстэна остаются без ответа. Те, кто еще не встал, только натягивают на уши одеяло и поворачиваются на другой бок, думая про себя: и не лень старику языком шевелить. На дворе всегда либо мороз, либо тепло, либо дождь, либо нет. Да и не все ли разно. Трудовому человеку приходится шагать в любую погоду — и в дождь, и в снег. Он к этому привык.

Аукусти даже остановился от удивления: настолько странный человек шел ему навстречу по другой стороне дороги. Мужчина тоже остановился и, явно заинтересованный, крикнул через дорогу:

— Ты чего так смотришь?

— Смотрю и все, — неприветливо буркнул Аукусти.

У мужчины была огромная голова, а сам он был коротышка, приземистый и удивительно мешковатый. Из-под широкополой шляпы во все стороны торчали светлые, слегка вьющиеся волосы. Мужчина шел вперевалочку, смешной утиной походкой. Винтовка и патронташ дополняли эту забавную фигуру.

Аукусти, пожалуй, еще никогда не видел такого круглого и так самодовольно улыбающегося лица.

— Опять мне встретился этот мужик, похожий на бога, — сказал Аукусти, войдя в дом.

Красногвардейцы удивленно посмотрели на Карпакко: что за чепуху он несет?

— Так кто же тебе встретился?

— Да тот большеголовый и курчавый.

— Не надо смеяться над человеком, — наставительно сказал Анстэн.

— Никто и не смеется...

— Ведь и в библии говорится, что бог сотворил Адама, первого человека, по своему образу и подобию, — вмешался Фингерус. — И если человек, которого повстречал Аукусти, похож на бога, значит, он похож и на Адама. Я лично так считаю...

— Похож на Адама... — все больше злясь, передразнил Анстэн. — Откуда тебе знать, на кого был похож Адам?

— Да я и не знаю, и разве я так сказал?.. Аукусти-то знает. Он говорит, что у этого дядьки была в зубах такая большая трубка, как у самого бога. Какой бишь была эта трубка, Аукусти? Я что-то запамятовал...

Громко сопя от недовольства, Анстэн покрутил головой. Он даже не нашелся сразу, что ответить, и лишь огрызнулся:

— Аукусти знает... Ни хрена он не знает, твой Аукусти!

Старик рассердился не на шутку. Он не был верующим, но и не был до конца атеистом. Он принципиально придерживался мнения, что религию нельзя осмеивать. Вера в бога — личное дело каждого, и надо терпимо, с пониманием относиться к убеждениям верующих.

Крыльцо дома Хилккала выходило на просторный двор. Напротив крыльца был навес, под которым разместилась прибывшая наконец походная кухня. Сейчас там варился картофельный суп, и доносившийся с кухни соблазнительно-приятный запах манил к себе. Самые нетерпеливые уже не раз выходили на крыльцо узнавать, скоро ли будет обед.

Как только обед был готов, Аки со своей большой белой эмалированной миской подошел к кухне одним из первых. Взяв миску обеими руками, он стал пить похлебку, будто чай.

— Чтобы разобраться, какой у варева вкус, я должен выпить его и закусить хлебом, — говорил он.

Рассаживаясь на ступеньках крыльца, все принялись за еду, переговариваясь друг с другом.

Пришел за своей порцией и тот «похожий на бога» человек в черной широкополой шляпе.

— Чего ты опять глядишь? — тут же спросил он у Карпакко, едва встав в очередь.

— А просто так... В жизни не встречал такой физиономии — вот и смотрю.

— А что, тебе не нравится? Или что-нибудь неладно?

— Да все ладно, только уж больно ты странный.

Оказалось, что мужчину зовут Хейкки Эсколини, то есть «настоящий человек», как он себя представил, стоя в очереди за супом.

— И сам в толк не возьму, как это угодила в Куопио такая странная фамилия... Многие удивляются. Эско могло быть именем какого-нибудь прадеда, но вот откуда взялось это Лини, никто не знает. А ведь некоторые меня так и называют: Эско-Лина, Эско-Лена... Кто как...

Большеголовому было уже под пятьдесят. Он вступил в Красную гвардию Куопио и сражался там до конца, но бои под Куопио были недолгими. Красногвардейцам пришлось сдаться и сложить оружие уже на десятый день. Но Эсколини никак не мог смириться с этим и бог весть какими путями пробрался в Тампере, чтобы снова быть на фронте.

— Я родом из Саво, но не трус. По своему нутру я классовый боец... Тут заваривается такая каша, и сын мамаши Эсколини не должен быть в стороне, когда красные будут мериться силой с белыми.

Для своих лет он был быстр и подвижен. Эсколини оказался метким стрелком, а по характеру — добряк со щедрым чувством юмора... На шутку умел ответить хорошей, остроумной шуткой и, как истинный уроженец Саво, улыбался во все лицо широкой, открытой улыбкой.

Когда-то в голодную годину