Сокровища Черного Бартлеми - Джеффери Фарнол

испытания, жестокое обращение и перенесенные страдания способны изменить далеко не каждого, и пример тому – мужественный француз, которого запороли до смерти на борту «Эсмеральды». Невзгоды и испытания могут возвысить одного, а в другом могут убить все человеческое, превратив его в грубое животное! Вот и она сказала мне однажды то же самое. И она была права, – подумал я. – Ибо француз умер таким же благородным человеком, каким и родился, а я, хотя и рожден дворянином, так же как и он, и претерпел страданий не больше, чем выпало на его несчастную долю (по крайней мере, меня не забили до смерти, как его), я огрубел и впитал в себя всю грязь и жестокость той атмосферы рабства и насилия и сделался одним из них!» И вот, вспомнив теперь все это и почувствовав жгучий стыд, я уселся под деревом и погрузился в мрачные раздумья, мучительно сожалея о делах давно минувших и забытых, исполненный горького раскаяния и презрения к самому себе.

«Однако, – подумал я, – каким бы негодяем и грубияном я ни был, я должен скрывать это от моей леди, и она не должна знать, что я такой!» И, опустившись на колени, я произнес торжественную клятву: «Клянусь никогда, ни взглядом, ни словом, ни жестом не вызвать у нее страх или стыд, пока мы вместе на этом пустынном острове, и да поможет мне Господь!»

Произнеся слова клятвы, я поднялся и начал срывать для нее цветы – крупные серебристые лилии и другие, самых разных оттенков, намереваясь положить их на пороге пещеры, чтобы порадовать ее, когда она проснется. С букетом в руках я переправился через ручей и, выйдя из зарослей, сразу натолкнулся на нее, прежде чем она успела меня заметить; от такой неожиданности я остановился как вкопанный и стоял, как дурак, спрятав цветы за спину. Взяв один из моих горшков и тихонько похлопывая по нему ладошкой, она разглядывала его с легкой улыбкой на розовых губках. Вдруг она обернулась и, заметив меня, бросилась мне навстречу, широко улыбаясь, такая свежая и лучистая, как само утро.

– Ах, Мартин, – сказала она, вертя в руках горшок то так, то эдак. – Ах, Мартин, он просто чудесный!..

– Он отвратительный! – молвил я.

– Зато в него можно наливать воду!

– Такой и в дурном сне не привидится! – возразил я.

– И такой крепкий!

– Что правда, то правда. Это их единственное достоинство, они просто как камни… Вот, посмотрите-ка!

И в доказательство своих слов я уронил на землю один из них, правда, выбрал для этого место помягче.

– А с ручками их будет очень легко носить, и… погодите-ка, что это у вас там?

Она поставила горшок осторожно, словно скорлупку, и подошла ко мне, и я показал ей свой букет, чувствуя себя еще большим дураком.

– Я случайно увидел… как они росли, – сказал я, – и подумал… у вас сегодня день рождения… быть может, они доставят вам немного радости…

– Немного радости? – проговорила она, беря цветы. – Да они такие красивые, просто чудесные, как я люблю их! – И она уткнулась в цветы лицом. – Как мило с вашей стороны, что вы принесли их мне, Мартин! – сказала она, пряча лицо в цветах. – Вы так добры ко мне! Вы остались все тем же заботливым Мартином, которого я знала много лет назад, тем мальчиком, который, размахивая ржавым мечом, клялся, что не позволит злу даже приблизиться ко мне, и жаждал сразиться с великанами и драконами, чтобы защитить меня. А однажды вы поймали мальчишку, который таскал меня за волосы.

– У вас были очень длинные волосы, даже тогда! – сказал я.

– И он разбил вам губу, Мартин.

– А я расквасил ему нос!

– И он удрал.

– И вы омыли мою губу водой из ручья, а потом… потом вы…

– Да, Мартин. Но это было очень давно.

– Но я этого никогда не забуду! – проговорил я. – А вы?

Тут она снова уткнулась лицом в цветы.

– Что касается горшков, Мартин, то четыре штуки совсем целехонькие. Поможете мне донести их до нашего убежища? Завтрак уже готов.

– Завтрак – это то, что нужно! – промолвил я. – А что до этих штуковин… Ну что ж, если хотите взять их с собой, то так тому и быть!

И мы направились к своему жилью, она – с цветами в руках, а я – неся обожженные горшки.

– Ну, чем мы сегодня займемся? – спросила она, когда мы позавтракали.

– Хочу сделать вам пару башмачков.

– Чем я могу помочь вам, Мартин?

– Много чем, – сказал я и сорвал крупный листок причудливой формы, что рос поблизости. – Ну, во-первых, сядьте! А теперь дайте-ка мне вашу ножку.

Опустившись перед нею на колени, я приложил ее ножку к листку, обвел ее и призадумался. Она снова принялась хлопотать по хозяйству, а я сидел, уставившись на листок, и скреб затылок, пытаясь разобраться, с какой стороны мне лучше подступиться к козьей шкуре и начать кроить.

Для начала я сделал выкройку из листка и подошел к моей леди. Усадив ее на табуретку, я снял с нее одну туфельку и, приложив свой образец к ее ступне, увидел, что он подходит по форме, хотя и немного великоват. Тогда я взял шкуру и, разложив ее на столе, сделал выкройку по имеющемуся образцу; потом, действуя гвоздем, как сапожным шилом, проткнул дырочки и прошил кожу козьими жилами.

Я работал целый день не покладая рук, и уже близилась ночь, когда башмачки, надежно прошитые и с двойной подошвой, были готовы.

Конечно, они получились не очень-то красивыми, но, когда я надел их на ее изящные ножки, они сразу же стали смотреться гораздо лучше. А она, вышагивая в новых башмачках, не переставала восхищаться тем, как они сделаны, их удобству и мягкости и на все лады расточала похвалы им и мне, отчего на душе у меня сделалось радостно, хотя я и старался изо всех сил не показать виду.

– Посмотрите-ка, Мартин, – говорила она, выставив вперед ножку и поворачивая ее то так, то эдак, – клянусь, наш сапожник превзошел в мастерстве нашего плотника! Котурны на ножке самой Дианы выглядели ничем не лучше, да что там, даже хуже, судя по тем картинам, что я видела.

– Они, по крайней мере, защитят вас от колючек, – заметил я, – хотя, конечно, выглядят они…

– Они выглядят так, как им и полагается, Мартин. Это башмачки охотницы. И скоро вы сами убедитесь, какая она быстроногая и проворная. Да-да, очень скоро, как только заживут ушибы.

– Я рад, что они вам понравились, – сказал я, все