Сокровища Черного Бартлеми - Джеффери Фарнол

одобрил я. – Завтра же попробуем. А что касается крючков, то я мог бы попытаться сделать их из гвоздей, только боюсь, они получатся грубоватыми. Вот если бы у меня была прочная булавка…

– У меня есть две, Мартин, вот здесь, на пряжках туфель.

– Покажите!

Она наклонилась, сняла одну туфельку и протянула мне. Я повертел ее в руках и увидел, что она пришла просто в плачевное состояние, стала вся рваная и изношенная.

– Я сделаю вам другие башмачки, и притом очень скоро! – сказал я.

– Вы умеете делать обувь, Мартин?

– Вы узнаете это завтра.

– Ах, Мартин, было бы просто чудесно, если бы у вас получилось, мне было бы так удобно!

– Ну, значит, они у вас будут. Только боюсь, они будут не очень-то красивыми.

– Это не важно, Мартин. Главное, чтобы они защищали ногу от острых камней и колючек.

– Просто удивительно, какая у вас маленькая ножка! – проговорил я, разглядывая ее туфельку.

– Ну что вы, Мартин! По-моему, самая обыкновенная. А булавки под пряжками.

И действительно, я обнаружил, что серебряные пряжки были прикреплены булавками, вполне подходящими для моих целей. Я оторвал их от пряжек, и вскоре с помощью ножа и камня мне удалось загнуть их колечком с одной стороны (чтобы можно было привязывать к ним лесу), и, хотя у них не было зазубрин, ими все равно можно было поймать любую рыбину, стоило только мне самому быть попроворнее.

– Как вы собираетесь сделать лесу, Мартин?

– Возьму козью кишку и распущу нитку, из которой связаны мои чулки.

– А нитка выдержит?

– Я сложу ее вчетверо.

– Нет, лучше я сплету из нее лесу.

– Прекрасно!

И, сняв один чулок, я распустил его настолько, сколько мне было нужно.

– Как же вы теперь будете без чулок? – спросила она.

– Сделаю себе из козьей шкуры.

Она взяла нити, уселась в лучах лунного света и проворными пальцами принялась плести нашу рыболовную лесу, а я выстругивал для нее гребешок.

– Сколько вам лет, Мартин? – вдруг спросила она.

– Двадцать семь.

– А мне завтра исполнится двадцать шесть.

– Я думал, вы старше.

– Неужели я выгляжу старше своих лет, Мартин?

– Да… то есть нет, конечно нет!

– Что вы хотите сказать, Мартин?

– Вы кажетесь старше, потому что не похожи на глупую девчонку, а имеете здравый ум и способны вынести самые тяжкие испытания. К тому же вы не теряетесь в минуту опасности, у вас храброе, мужественное сердце. Более того, вы мудры.

– Вы действительно думаете, что я такая? – тихо спросила она. – Но почему?

– Мне еще ни разу не приходилось слышать ваших жалоб… ну, разве только на меня, и я не разу не видел, чтобы вы испугались. Более того, вы поймали козу и убили ее!

– Мартин, да вы, похоже, хотите, чтобы я возгордилась своими столь многочисленными добродетелями! – со смехом произнесла она, но смех ее был тихим, а глаза светились добротой.

– Этот гребешок будет моим подарком вам ко дню рождения, – сказал я.

– И на всем белом свете ему, несомненно, не найдется равного, Мартин!

Какое-то время каждый молча занимался своим делом, но вскоре она показала мне аккуратно сплетенную рыболовную лесу длиною в добрых пять футов, чем несказанно меня обрадовала, и я не преминул сообщить ей об этом.

– Подумать только! – сказала она, прислонившись к камню спиной. – С каждым днем дел у нас все прибавляется!

– И будет прибавляться! – заметил я. – Для вас это такая непривычная, грубая жизнь, дни, полные забот и непрестанных трудов. Руки ваши скоро загрубеют, и вас будет тошнить от невыносимого пребывания здесь…

– Ах, бедняжка я, бедняжка! – вздохнула она.

– Ну, не будет ничего удивительного в том, если вы будете тосковать по Англии, – сказал я, – это будет только естественно.

– О, Мартин, вполне естественно!

– И вот вы здесь, – продолжал я, угрюмо уставившись на бледную луну, – вы, взращенная в роскоши и комфорте, изящная и изысканная, привыкшая к толпе галантных поклонников, льстивых кавалеров, нашпигованных пышными фразами и всегда готовых услужить вам…

– И что дальше, Мартин?

– А вместо всего этого у вас только этот остров!

– Поистине земной рай! – прибавила она.

– Да еще я в придачу!

– Создание глупое, да к тому же угрюмое! – продолжала она. – Которое обожает чувствовать себя несчастным, и если в данный момент не находит, над чем погоревать, то обязательно должно поискать себе что-нибудь! Пойду-ка я, пожалуй, спать, пока таковое не нашлось!

– Послушайте, – промолвил я, когда она поднялась, – теряя прошлую жизнь, вы теряете все…

– Вы тоже, Мартин.

– Нет, – сказал я, – теряя жизнь вчерашнюю, я обретаю гораздо больше, чем имел!

– Вы хотите сказать, что удовлетворены, Мартин?

– А разве может быть кто-нибудь удовлетворен в этом мире?

– Ну… я… могу! – медленно проговорила она. – А вы… боюсь, вы никогда так и не узнаете, что это такое. Думаю, вам это просто не дано.

И она удалилась к себе, оставив меня наедине с моими мыслями. Правда, луна (хотя и была на ущербе) светила ярко, и я еще долго сидел, пока не закончил гребешок.

Глава 32

В которой рассказывается о том, как я нашел потайную пещеру

На следующее утро я проснулся довольно рано и первым делом направился в небольшую долину проверить свои горшки и нарвать для нее цветов, которые она так любила. Приблизившись к костровищу, я разразился отборной бранью, словно самый отпетый негодяй (и это в ее-то день рождения!). Все мои горшки (вернее, то, что от них осталось) раздулись и покоробились от огня и теперь стояли, искореженные до неузнаваемости.

Я стоял, пощипывая бороду, и проклинал их все вместе и каждый по отдельности, потом изо всей силы пнул ногой ближайший из них так, что чуть не сломал себе большой палец, а горшок, подпрыгивая, прокатился пару ярдов, но не разбился. Я подошел, поднял его и обнаружил, что он даже нисколько не поцарапан и притом тяжелый, как камень. Это меня немного успокоило, и я пожалел, что так ругался, особенно в такой необычный день. Я переправился через ручей по камушкам, уложенным чьей-то заботливой рукой, а сам все время думал, каким же грубым и злобным я стал, особенно по сравнению с тем, каким благовоспитанным и мягкосердечным юношей я был прежде. «Ну, в конце концов, – подумал я, как бы желая оправдать себя в собственных глазах, – плантации и гребная скамья – это такая школа, где человек не может научиться ничему, кроме грубости и жестокости. Моя злая участь сделала меня таким, каков я теперь. И все же, – с упреком подумал я, – невзгоды и тяжкие