Сокровища Черного Бартлеми - Джеффери Фарнол

– Дамарис, – произнес я, – сегодня я солгал вам… Я ни с кем бы не хотел поменяться местами… ни сейчас… ни вообще!

И с этими словами уснул.

Глава 30

О моем мрачном настроении

На следующий день я проснулся на рассвете, рана моя болела и очень меня беспокоила. Не в силах это терпеть, я выбрался из пещеры на утреннее солнышко и, к своему великому удивлению, обнаружил, что костер уже горит, а спутница моя куда-то исчезла. Тогда я принялся громко звать ее, но, не услышав ответа, горестно опустился на землю; взгляд мой упал на ее табуретку, которая стояла поблизости на своих кургузых ножках, и, увидев, какая же она все-таки получилась уродливая, я выругался и повернулся к ней спиною. И вот когда я лежал так, растянувшись на солнышке, меня вдруг охватила тоска и чувство одиночества и жалости к самому себе, к тому же больное плечо так и горело огнем. Но вскоре это эгоистичное чувство сменилось какой-то неосознанной тревогой и страхом, и я снова и снова начал звать ее по имени, прислушиваясь, не откликнется ли она, потому что где-то рядом раздался легкий шорох, но в ответ доносился лишь мерный гул прибоя. Тогда я поднялся и, хотя ноги почти не слушались меня, выбрался на плато, но, как ни всматривался вдаль, видел лишь пустынную гладь моря да полоску суши. Беспокойство овладело мною еще больше, и я решил во что бы то ни стало найти ее. Когда я добрался до Спасительного берега, солнце было уже высоко и палило нещадно, вызывая жгучую боль в моей ране, и это раздражало меня. Так я брел, но нигде не было даже ее следа, и я вспомнил, как искал ее повсюду, когда думал, что она умерла, и тогда меня охватила беспричинная паника, и я перешел на бег. И вдруг я увидел ее. Она сидела на камне, устало склонив голову, плечи ее сотрясались, и я понял, что она горько плачет. Я остановился и, окинув взглядом сначала ее одинокую фигурку, потом пустынные окрестности, понял, что это-то угрюмое, безмолвное одиночество и стало причиной ее слез. При мысли, что паника моя была напрасной, волна яростного гнева нахлынула на меня, и, сжав кулаки, я направился к ней. Вдруг она подняла глаза, увидела меня, вскочила и, подхватив огромный черепаший панцирь, с трудом захромала в мою сторону, неся свою ношу впереди себя.

– Почему вы плачете, мадам? – спросил я, глядя на ее мокрые от слез щеки.

– Как же мне не плакать, Мартин? – сказала она и поникла головой. – Пойдемте отсюда. Вы так бледны, напрасно вы зашли так далеко! Вот наш завтрак, это все, что мне удалось найти.

И она показала мне несколько жалких моллюсков.

– Дайте мне панцирь! – сказал я.

– Право, Мартин, он не тяжелый. А вы выглядите таким бледным и осунувшимся… рана причиняет вам боль. Пойдемте, я промою ее…

– Дайте мне панцирь!

– Нет, Мартин. Ну, не будьте глупеньким…

– Вы что, собираетесь препираться со мною?.. Не хотите послушаться?

– Ах, Мартин, ну конечно нет! Но вы так слабы…

– Слаб? Что вы говорите?

И, наклонившись, я схватил ее на руки, опрокинув черепаший панцирь и рассыпав все плоды ее трудов. Крепко прижав ее к себе, я повернулся и направился вдоль берега, а она, совершенно беспомощная, снова заплакала. Я же, ослепленный порывом глупого эгоизма, злорадно проговорил:

– Англия далеко отсюда, моя дорогая леди Джоан! Здесь вам не будет толпы льстивых обожателей, надушенных, шаркающих ножкой дамских угодников, томно вздыхающих и раздающих поклоны. Здесь пустота и одиночество. Они быстренько завладеют вами, и от них вам не уйти… С ними вам придется жить и, возможно, умереть! Отнюдь не райское здесь местечко, таящее в себе множество жестоких опасностей, как сама природа. Да-да, не райское, и в спутники вам достался далеко не ангел. Однажды вы назвали меня разбойником, и вы, несомненно, убедитесь, что я и в самом деле таков. Англия далеко отсюда… но Бог… еще дальше.

Так я бормотал, хмуро глядя на нее, и нес ее, пока дыхание мое не стало прерывистым, и пот лил с меня градом, тогда я опустился на колени, а когда попытался подняться, обнаружил, что не могу этого сделать. Подняв глаза, я увидел, что мы пришли к проклятому дереву Черного Бартлеми. Она выскользнула из моих ослабевших объятий, убрала волосы, налипшие мне на глаза, села и положила мою голову к себе на колени.

– Глупое дитя! – прошептала она. – Бедное, глупое дитя! Да, я знаю, Англия далеко отсюда. Но я также знаю, Мартин, что Бог всегда рядом с нами, и здесь, среди этого пустынного одиночества он незримо бредет рядом с нами по этим пескам.

– И все же вы плачете! – сказал я.

– Да, плачу, Мартин.

– От одиночества?

– Нет, Мартин.

– Из-за того, что лишились друзей?

– Нет, Мартин.

– Тогда почему?

– Ах, не обращайте внимания на такие пустяки. Ведь недаром говорят, что у женщин глаза на мокром месте.

– Только не у вас, Джоан. И если вы плачете, то…

– Рана ваша опять открылась и кровоточит. Полежите-ка здесь спокойно, а я принесу воды и промою ее.

И она поспешно удалилась, а я, раздираемый мучительными сомнениями, лежал и наблюдал, как она наполняла панцирь водой из ручья, что журчал в каменистой расщелине неподалеку. Тогда, подняв глаза и окинув взглядом перечное дерево, я вспомнил о Черном Бартлеми, о несчастной испанке и о своем ночном кошмаре, и меня охватил жгучий стыд, потому что здесь, в этом самом месте, подобно Бартлеми, сжимал я в грубых объятиях мою леди. И я почувствовал такие угрызения совести, что не мог лежать спокойно, а попытался подняться, но мне удалось только встать на колени, в таком положении она и нашла меня. И когда я попросил у нее прощения за свою грубость, она утешила меня ласковыми словами (хотя что именно она говорила, не помню), дала мне напиться и принялась промывать мою рану, пока мне не полегчало. Тогда я поднялся и позволил ей отвести меня к нашему пристанищу. По дороге я не проронил ни слова, но в моем раскаленном мозгу все время жужжал один и тот же вопрос: «Почему она плакала?»

Не знаю, был ли отравлен нож индейца, но через два дня я лежал совершенно больной и разбитый, не в силах передвигать ноги, и до сознания моего доходил лишь ее нежный голос, лепетавший слова утешения, и мягкие прикосновения ее рук. Но