Черная рябь - Екатерина Валерьевна Шитова

Игната в дом, и он, не слыша ничего из того, что твердили ему обе женщины, отыскал глазами Василису, лежащую на лавке, и тут же направился к ней. Она лежала с закрытыми глазами, и кожа её казалась белой и восковой, будто она была мёртвая. Игнат наклонился, чтобы послушать, дышит ли она, и тут Василиса открыла глаза, да так резко и неожиданно, что мужчина вздрогнул, отпрянул от неё.

– Игнат… – слабо выдохнула она и прижала руки к животу. – У нас с тобой ребёночек скоро родится!

Игнат шёл сюда с твёрдым намерением разоблачить враньё, но теперь, глядя на округлившийся живот жены, он понял, что она не врёт. В чреве Василисы и вправду росло дитя. Под широкими юбками этого было не видно, но теперь, когда на ней была лишь тонкая рубашка, он явно видел эту ранимую, беззащитную женскую округлость. Всё разом оборвалось у Игната внутри – все мечты, надежды, вспыхнувшие на стороне чувства, – всё полетело вниз, разбилось вдребезги.

А потом Василиса взяла его руку и приложила к своему животу, и Игнату почудилось, что там, внутри тёмной утробы, кто-то пошевелился. Говорят, отцы не умеют любить детей так, как любят их матери. Это не так. Отцы любят их не меньше, а иногда и больше, просто редко говорят о своих чувствах. Сердце большого и сильного мужчины дрогнуло и затрепетало, едва он почувствовал шевеления маленьких ручек и ножек, глаза наполнились слезами. Он уже любил своё родное дитя, он уже хотел уберечь его от всех бед и напастей. Это был его ребёнок, его кровь, его частица, его продолжение в этом мире. Слёзы покатились по щекам, и Игнат, устыдившись своих чувств, отдёрнул руку от живота Василисы, отвернулся и вытер лицо ладонью.

– Чего раньше не сказала? – нарочито недовольным тоном проговорил он и, не дав жене ответить, продолжил: – Меньше надо тяжёлые вёдра таскать! Надсадилась, и вот, чуть выкидыш не случился! С этого дня будешь в постели лежать, я сам всю работу по дому буду делать.

– Вот и правильно, Игнатка! – хлопнув в ладоши, проговорила Иринушка, стоящая за его спиной. – Дай Василисушке отлежаться, позаботься о ней, а то у меня на душе неспокойно!

Игнат по-прежнему строго смотрел на жену, но злобы и ненависти в его глазах больше не было. Всё ушло, всё стихло. Теперь Василиса не просто жена, она мать его будущего ребёнка, а это совсем другое. Игнат уже в тот момент понял, что не уйдёт к Зелёному озеру вместе с той другой Василисой. Никуда он не денется теперь от своей семьи. Пусть не всё у них гладко да сладко, но он родного ребёнка не бросит, не оставит бегать по деревне сиротой. Судьба любит спутывать тропинки, по которым ходят люди. Вот и он оступился, пошёл не той тропкой. И чуть было совсем не ушёл в непроходимые лесные дебри!

– Игнат, – слабым голосом позвала Василиса. – Домой хочется! Забери меня отсюда.

– Заберу. Я за тобой и пришёл. За вами… – тихо и покорно ответил он.

Иринушка помогла дочери одеться, а потом Игнат подхватил её на руки и понёс к дому. И было ему легко – и телу, и душе. Василиса положила светлую кучерявую голову мужу на плечо, и от этого Игнат вновь почувствовал к ней былую нежность. Он уткнулся лицом в волосы жены, вдохнул их запах. Она пахла теперь их домом: кислыми щами и дегтярным мылом, которым натиралась в бане каждую субботу. Запах этот больше не будил в его теле дрожь, но он был ему родным. Когда человек роднится с чем-то, ему сложно потом с этим расставаться – будто кусок собственного тела приходится отрывать.

– Мне сон плохой снился, Игнат, – шепнула ему на ухо Василиса, когда он донёс её до дома и уложил на постель: – Будто ты в озере утоп… Я на тебя с берега смотрю, а ты на дне лежишь, глаза у тебя круглые, выпуклые, рот открыт, и из него рыбы выплывают одна за другой.

Игнат усмехнулся, накрыл жену одеялом и, к своему удивлению, погладил её ласково по голове, будто она была ребёнком. Только теперь он заметил, что на полу у их постели – засохшие пятна крови.

– Тебе поесть надо. Я сейчас пол затру и кашу тебе сварю.

– Сам сваришь? – удивлённо спросила Василиса.

– Конечно, сам! – улыбнулся Игнат.

Улыбка его была доброй, и он впервые увидел, как вечно холодные глаза жены потеплели, стали почти зелёными. Он взял ведро и старую тряпку и принялся вытирать с пола кровавые пятна – следы чуть не случившейся беды.

* * *

Игнат не пришёл на встречу с возлюбленной в указанный день. Сначала он хотел пойти и объясниться с ней, попрощаться по-человечески, но потом решил, что так выйдет только хуже – он опять разнервничается, а уж если вдобавок Василиса начнёт плакать, то тогда совсем ему худо придётся. Женские слёзы не каждый мужик вынесет.

За прошедшую неделю, пока Игнат ухаживал за беременной женой, он принял всё, что с ним случилось, смирился и успокоился. Сердце его ныло от тоски, но он сжимал зубы, терпел, загружал себя работой и домашними делами, чтоб не думать о Василисе, не вспоминать их ласки и разговоры. По ночам у дома слышалось кваканье, и Игнат боялся выглянуть в окно, думая, что там Василиса ждёт его со своими сестрицами-жабами. Казалось, что если он увидит её, то не выдержит, бросится в желанные объятия и больше никогда домой не вернётся.

Иногда Игнату становилось так невыносимо горько, что он плакал, злился на себя за слабину и всё равно плакал, вытирая слёзы рукавом. А иной раз ему снились жуткие кошмары – будто Василиса, его возлюбленная, приходит к нему, ложится рядом, целует нежно. Он смотрит на неё, а кожа на лице Василисы серая и гнилая, глаза подёрнуты белой пеленой, как у покойницы, а губы чёрные и безобразно распухшие. Игнат кричит, да только крика не слышно – лишь рот его открывается и закрывается беззвучно. Василиса вновь целует его, а затем, обернувшись жабой, садится на грудь и душит. Телесный жар сменяся смертельным холодом. Игнат просыпался, дрожа так, будто спал в сугробе. Чтобы унять дрожь, он накрывался с головой одеялом и принимался читать молитвы, так и читал до самого утра, потому что засыпать было боязно.

В остальном жизнь молодой семьи была спокойной – такой, какой не бывала прежде. Василиса, отлежавшись, вернулась к домашним делам и стала относиться к мужу, если не с