Наперегонки с луной - Стейси Ли

пройти полный курс в колледже Святой Клары, но чему-то научиться успела. Друзья познаются в беде — это факт. Может, Бог осознал, что очень жестоко было забрать у меня в один момент и мать и Джека, и сейчас пытается хоть как-то возместить утрату? Если это так, то я, может быть, когда-нибудь снова начну верить в Него. Но только если отец найдет меня.

Элоди морщится, рассматривая пятна на очередной рубашке.

— Они думают, что только мужчины и мальчики нуждаются в одежде. Ну ничего женского! Вот это, кажется, твой размер.

Она передает мне рубашку и штаны. Рубашка явно мужская, но мне действительно как раз. А вот в штанах поместились бы две меня.

Элоди надевает точно такой же наряд, а потом аккуратно расчесывает волосы и заплетает косу. Даже вплетает в нее цветочек из букетика, который кто-то приладил над входом в палатку. Я просто расчесываюсь и убираю пряди за уши. Не очень красиво, зато практично.

— Твой отец, кажется, уехал в пятницу, значит, он вряд ли успел добраться до Нью-Йорка. Новость наверняка застала его где-то в пути. Если он решил вернуться на первом поезде, он должен скоро приехать.

— Наверное, — рассеянно отвечает Элоди. Она вздыхает и качает головой. Цветочек выпадает из ее косы. — Он ее не заслуживал!

— Возможно. Но ты ему все равно очень нужна. Ты — единственное, что у него осталось.

— Нет. Есть еще «бизнес» в Нью-Йорке, — возражает Элоди с горькой усмешкой, снова вплетая цветочек в косу. — Ты помнишь, что я попросила отца сходить с мамой и со мной на «Кармен» в мой день рождения?

Я киваю.

— Я надеялась, что семейные выходы заставят его забыть про ту особу из Нью-Йорка. Как видишь, у него уже были на тот вечер другие планы…

— Мне так жаль, — бормочу я. — Есть родители, которые помогают своим детям карабкаться вверх, а есть такие, из-за которых дети летят в тартарары. Хорошо хоть, что друзей мы можем выбирать сами.

Теперь кивает Элоди.

— А ты беспокоишься о своем отце? — без особых церемоний спрашивает она.

Не очень-то она заботится о моих чувствах…

— Да, — отвечаю я, спокойно складывая одежду в аккуратные стопки.

Пока Элоди мылась, я проверила списки исчезнувших и погибших. Там количество записей как минимум утроилось. В списке погибших я увидела еще несколько китайских имен, но моего отца среди них не было.

— Если он не появится завтра к утру, я сама пойду искать его.

Элоди садится и обхватывает колени.

— Нельзя этого делать. Говорят, весь город к востоку от квартала Ван Несс горит.

— Но я не могу сидеть здесь сложа руки.

— А что, если он появится тут и вы с ним разминетесь?

— Здесь останется доктор Ганн, — невозмутимо отвечаю я, складывая рукава рубашки параллельно друг другу, как учил меня отец.

Элоди берет одну из своих туфелек и начинает протирать ее армейской рубашкой, даже не подумав о том, что кто-то из нас вполне мог бы ее надеть.

— И все же я не думаю, что тебе следует идти искать его. На улицах полно мародеров и прочего сброда.

Я вздрагиваю: именно сбродом назвала тогда нас с Джеком ее мать.

— Некоторые считают сбродом таких, как я. А по поводу хулиганов, я думаю, что их на улицах столько же, сколько было и до землетрясения. А может, даже меньше, учитывая все обстоятельства…

Элоди прекращает чистить свои туфельки и смотрит на меня:

— А почему тебя назвали Мерси?

— Это было первое слово, которое отец увидел на фасаде больницы, куда он приехал забирать маму и меня. Больница называлась Ме́рси Дженерал Хоспитал. Он посчитал, что слово «ме́рси» очень созвучно китайскому «мей-си», что значит «прекрасная мысль».

— Если бы он взял и второе слово — «дженерал»[22], — тебе бы это, пожалуй, подошло бы даже больше.

— Ну как посмотреть…

В приглушенном свете палатки ее фиалковые глаза приобрели цвет неба, на котором вот-вот покажутся звезды. Почему-то именно в ее глазах я черпаю некое утешение для себя. Это ощущение сродни теплу чужого пальто, накинутого на продрогшие плечи.

Может, мы с Элоди дю Лак никогда не станем близкими подругами, но здорово, что между нами больше нет вражды.

Мы выходим из палатки. Франческа за это время уже мастерски разделала нашего Живчика, и от костра исходят запахи, от которых я чуть не захлебываюсь слюной. Хэрри и Кэти нанизывают на свежие ветки нарезанное большими кубиками мясо для блюда, которое Франческа называет «кебаб». Около своей палатки сестры из Бостона делают что-то вроде мини-сэндвичей, укладывая ломтики сыра и салями между крекерами. Все это они раскладывают на подносе, которым служит сиденье от качелей.

Рядом с ведром, исполняющим роль вазы с цветами, я замечаю вывеску. На ней красиво выведено: «Кухня Мерси». Мама наверняка цокнула бы языком, прочитав это. Китайцы по природе своей очень скромны и никогда не пишут на вывесках своих имен. Но девочки так старались, поэтому не стоит ругать их за незнание китайских традиций.

Я смотрю на Франческу, которая, улыбаясь, ждет моей реакции.

— Отлично! Спасибо! — хвалю я.

— Хэрри с Кэти все никак не могли придумать название нашего лагеря, а написала его в итоге Элоди, пока ты мылась.

К нам приходят первые гости. Ой, я так волнуюсь! Мы же еще не все приготовили! Хорошо, что военные пока недошли до нас. Пусть уж сегодня они ужинают где-нибудь подальше от этого парка!

К костру возвращается укрощенная директриса Крауч под руку с А-Шуком. Ей действительно так тяжело идти без его помощи или это нечто большее?

Она почти не замечает меня. Оно и к лучшему. Трагедии переворачивают все с ног на голову. И в таких ситуациях люди не всегда показывают себя с лучшей стороны. Так что все плохое, что она успела наговорить, надо постараться просто забыть.

Франческа посылает Хэрри и Кэти за мятой и петрушкой для украшения наших блюд, а потом вытирает руки, подходит ко мне и встает рядом, чтобы имеете встречать наших гостей.

Сначала мы приветствуем мать Нейта, миссис Фордхэм, а также его младшую сестру Бэсс; затем какого-то пожилого человека с собакой; а потом симпатичную чернокожую пару по фамилии Гулливер и их младенца.

Мистер Гулливер особенно тепло приветствует меня и тут же оглядывается вокруг в надежде увидеть других чернокожих. Миссис Гулливер с ямочками на щеках держит на руках малютку и слегка покачивает, как обычно делает любая мать.

— Как зовут вашу крошку?

Она нежно целует лобик ребенка.

— Мы называем ее Милагро, но она не