Три поколения железнодорожников - Хван Согён

В ту ночь Ли открыл кандалы, положил под одеяло, взбив повыше, скатку из одежды и, как прежде, выпрыгнул в окно, а Морида, подождав полчаса, засвистел в свисток и закричал, что сбежал преступник. Полицейские, которые ночевали в дежурке, подскочили и забегали по зданию, конники, толком не одевшись, принялись в суете выводить коней. Выехали полицейские машины и мотоциклы. Примчался спавший дома заместитель начальника жандармского отдела Ёсино и, выхватив пистолет, стал в гневе метаться по участку как полоумный. Через несколько часов Морида, виновный в побеге Ли Чэю, оказался в исправительной камере, где сидели корейские политзаключенные. Юный Морида, которому едва исполнилось двадцать лет, в отличие от других японских полицейских, был добрым и искренним человеком и всегда втайне проявлял сочувствие к корейским заключенным. Участок из-за побега ходил ходуном, но Морида выглядел невозмутимым, разве что немного уставшим после ночного дежурства. В камере он подошел к корейцам со своей обычной улыбкой и предложил спеть песню, которую сам сочинил минувшей ночью.

«Вишня, в садике вишня цветет. Вянет один цветок, расцветает другой цветок».

Морида положил слова на мелодию одной японской песни. Корейские заключенные, не имевшие представления о том, что происходило за пределами камеры, похвалили Мориду, но он, погруженный в свои мысли, лишь грустно улыбнулся. Позже Морида был строго допрошен и переведен подальше от Кёнсона, в опорник, в какую-то глухомань провинции Хамгён.

Ли Чэю поймал такси возле автомобильной компании неподалеку от полицейского участка Содэмуна и доехал до 2-й улицы Хвангым-чона, потом пешком дошел до 3-й улицы Хвангым-чона, снова поймал такси, доехал до ворот Тонсомун, по подножию горы Наксан добрался до Тонсун-чона. Он намеревался скрыться от преследования в доме человека самого что ни есть достойного положения, человека, который не мог попасть под подозрение японской полиции. Ли Чэю, отказавшись от методов своих идеологических предшественников, выходцев из мелкой интеллигенции, приступил к воссозданию партии снизу, распорядился, чтобы члены организации в большинстве своем внедрились на предприятия рабочими. Однако он считал студенческое движение не менее важным, чем рабочее. Учащимся не приходилось, подобно рабочим, бороться за выживание, но они, будучи искренними, с готовностью воспринимали прогрессивные социалистические идеи, и многие из них, подвергшись за участие в протестах арестам и давлению, возвращались в строй. После того как в Кванджу развернулось антияпонское студенческое восстание, которое распространилось на всю страну, студенческое движение в течение нескольких лет росло и развивалось как движение за независимость. С момента создания центральной организации за работу со студентами в ней отвечал некий Чон. Чон был выпускником Императорского университета Кэйдзё, но предпочел карьере борьбу. Профессор Мияке, окончивший Императорский университет Токио, стажировавшийся в Германии и участвовавший там в социалистическом движении, преподавал в Императорском университете Кэйдзё экономику и марксизм. Несколько корейских студентов попали под его влияние. Чон, отвечавший за работу со студентами, познакомил Ли Чэю и Мияке, которые несколько раз поговорили о положении Кореи, а также японском империализме и прониклись друг к другу доверием. Ли Чэю подумал, что сможет выиграть немного времени, скрывшись от настойчивого преследования в служебном доме профессора Мияке. Добравшись до Тонсун-чона, Ли Чэю в темноте перелез через ограду дома Мияке и стал в саду ждать рассвета. Как только рассвет занялся, он отряхнул одежду от грязи, снял маску. Нажал кнопку дверного звонка. Вышла служанка, и Ли Чэю сказал ей, что фамилия его Ким, что он студент профессора Мияке и хотел бы встретиться с ним. Мияке, услышав от служанки, что пришел какой-то Ким, в недоумении направился, качая головой, в прихожую. Увидев ранним утром у себя на пороге Ли Чэю в костюме, галстуке и пальто, Мияке сразу догадался о случившемся и быстро провел его в гостиную. Ли Чэю признался, что ночью сбежал из полицейского участка Содэмуна, и попросил укрыть его на некоторое время. С месяц назад в газетах писали о первом побеге Ли Чэю, поэтому Мияке очень удивился, что он решился на второй. По случайности в тот же день к профессору Мияке зашел Чон. Ли Чэю попросил подыскать ему убежище, раздобыть подходящую обувь и одежду. Жена Мияке лежала тогда в больнице, но в доме гостила его мать, приехавшая из Японии, и работала служанка. Прислушавшись к мнению Ли Чэю, что ради безопасности от служанки лучше было бы избавиться, Мияке в тот же день уволил ее. К счастью, когда пришел Ли Чэю, мать Мияке находилась в больнице с его женой. Ли Чэю, переночевав в гостиной, попросил снять какую-нибудь комнату, где он мог бы спрятаться на некоторое время, но полиция раскинула свои сети по всему Кёнсону, и высовываться наружу было опасно. Так еще ни раньше, ни позже из участка Тондэмуна пришло уведомление о проведении в доме Мияке 15 апреля санитарной проверки. В результате было принято самое удивительное и даже странное решение в истории корейского антиколониального движения. Потому как профессор Мияке спокойно предложил:

– А не лучше ли будет вам спрятаться тут под полом?

Ли Чэю и Мияке убрали татами, отодрали половые доски. Посмотрели на землю и подумали, что копать ее будет легко – земля казалась рыхлой, песчаной. Ли Чэю взял лопату и приступил к делу. Однако когда-то тут проходил берег ручья, поэтому песчаная почва оказалась переполнена камнями и поддавалась довольно тяжело. Ли Чэю копал с одиннадцати утра до десяти вечера. А профессор ведрами относил землю и камни в сад. Они выкопали яму, в которой мог улечься человек, и лаз, а также пригодный для передачи еды продух под южным окном. На дно ямы уложили толстым слоем газеты, одеяла и одежду. Ли Чэю питался хлебом, яйцами, пельменями, а также мандаринами, яблоками и другими фруктами, держал про запас консервы. Опорожнялся в ямки, которые потом закапывал. 20 апреля жена Мияке выписалась из больницы и вместе с его матерью вернулась домой, но на следующий день мать уехала к себе в Японию. Беспокойство вызывало только то, что 22 апреля Мияке должен был на десять дней – до 2 мая – уехать с инспекцией в Маньчжурию, в Цзяньдао [102]. Отправиться в эту командировку Мияке предложил сам Ли Чэю после разговора с Чоном, следившим за ситуацией в городе. Он подумал, что дом вряд ли привлечет внимание полиции, если его хозяин будет в командировке.

– Просто оставьте мне под полом еды про запас, – попросил Ли, но профессор Мияке помотал головой:

– На это я пойти не могу. Расскажу все жене и попрошу помочь.

– Расскажете супруге?

– И в студенчестве, и во время стажировки в Германии она была мне верным товарищем. Я не стану ее обманывать.