Три поколения железнодорожников - Хван Согён

притащили Ли Чэю в караулку, где тот на ломаном английском сообщил, что является политическим заключенным, и попросил защиты, однако они сделали вид, будто ничего не поняли. Американский консул усадил Ли Чэю в караулке, а сам позвонил в полицию и потребовал забрать пойманного вора. Японская полиция, поглощенная поимкой сбежавшего из участка Ли Чэю, не желала тратить время на какого-то там вора, но после нескольких настойчивых звонков все-таки прислала своего человека. Полицейский, который с раздраженным видом прибыл в консульство, с изумлением обнаружил, что вором был Ли Чэю, засуетился и вызвал подмогу. Ли Чэю, доставленный в полицейский участок Содэмуна без сознания, очнулся только после укола. Полиция предположила, что он хотел попросить убежища в советской миссии, а по ошибке попал в расположенную неподалеку американскую, и за намерение сбежать в коммунистическую страну подвергла его бесконечным побоям и оскорблениям. Пытки были такими жестокими, что Ли Чэю мечтал не выжить, а покончить с собой. Жандармы связали его, надев на руки наручники и прицепив на ногу огромную железную гирю. Повесили ему на пояс колокольчик, который при всяком движении звенел и будил от дремы надзирателя, стали запирать все двери в участке ключами, и заместитель начальника жандармского отдела Ёсино взял за правило, уходя с работы, забирать те ключи с собой домой. Вот и весь рассказ о первом неудачном побеге Ли Чэю.

Никто и подумать не мог, что Ли Чэю, который был искалечен и едва ходил, снова сбежит из-под строжайшего надзора. Это случилось через месяц, в апреле поздней ночью. Ли Чэю пробил железную стену надзора и со второго раза успешно сбежал. Была объявлена тревога, полицейские Кёнсона, словно муравьи, носились по всем вокзалам, по всем пригородным дорогам, проводили облавы, люди в форме и в штатском прочесывали дома, сидели по ночам в засадах на Намсане, Пугаксане, Инвансане, Наксане, но все было тщетно. Заместителю начальника жандармского отдела Ёсино пришлось уйти в отставку, а дело было передано в Полицейское управление провинции Кёнги. За поимку Ли Чэю была объявлена награда в пятьсот вон.

Детали побега Ли Чэю открылись позже, но записи прокуратуры не соответствовали тому, что после Освобождения рассказали соратники беглеца.

Записи прокуратуры имели следующее содержание. За двенадцать дней до побега Ли Чэю его для удобства конвоиров заковали в ножные кандалы, зато избавили от наручников. Как только у Ли Чэю освободились руки, он принялся готовиться к побегу. Почти за месяц до того он был из одиночки переведен в находившуюся на том же втором этаже исправительную камеру, где уже сидели человек семь корейских политзаключенных, включая некоего Кима. Все эти люди не носили наручники и в туалет ходили по лестнице на первый этаж, а Ли Чэю притаскивали парашу, не позволяя из камеры и шага ступить. Заключенным давали молоко в стеклянных бутылках, и Ли Чэю с легкостью разжился жестяной крышкой. Скатал комочек из риса и засунул в скважину наручников, сделал слепок и по нему – ключ из бутылочной крышки. Опробовав ключ, на удивление легко открыл кандалы. Потом спрятал ключ под кроватью между досками пола. Под кроватью можно было хранить личные вещи, и там уже лежали кусачки для ногтей вместе с маленьким ножиком и пальто. Отрезав кусок от подкладки своей одежды, Ли Чэю сделал маску. По ночам, пока все спали, он постепенно готовился. Под подкладку пальто, в котором его арестовали, была зашита заначка на экстренный случай. В тот вечер Ли Чэю нарочно не доел свой ужин и отдал его остатки сокамернику Киму, который болел дизентерией. Тот с радостью их слопал. С двенадцати ночи Ким начал проситься в туалет. И полицейский, не устояв перед настойчивыми просьбами, в четыре утра повел его на первый этаж. И тогда Ли быстро открыл ключом кандалы, надел маску и лежавшее под кроватью пальто, натянул поглубже шапку и уверенно двинулся к выходу. Стоявший у выхода караульный, приняв его за сыщика, спросил: «Уходите?», а Ли Чэю ответил: «Счастливо оставаться!» – и поймал такси. Заплатил деньгами, которые запрятал под подкладку на случай побега. Несколько раз поменяв такси, добрался до своего последнего убежища.

По рассказам соратников Ли Чэю, все было не совсем так. Ли Чэю сдружился с японским полицейским, который по ночам надзирал за исправительной камерой. Среди полицейских были молодые японцы, поступившие на службу с искренним намерением защищать хороших людей и ловить плохих. Таким светлым по натуре молодым человеком с бескорыстным характером был новичок Морида. Морида, который не считал себя социалистом, однако «ненавидел японский культ императора, был сторонником демократии и интересовался коммунизмом», дежуря по ночам, с удовольствием общался с Ли Чэю, который уверенно заявлял, что «стал социалистом, чтобы бороться за человеческое равенство». Поначалу возвращенного в участок Ли Чэю стерегли наряды из двух человек, и у Мориды не было возможности общаться с ним. Но потом надзор ослабили, и Морида, начавший заступать на дежурства в одиночку, стал заговаривать с Ли Чэю на японском. Ли Чэю «оказал, используя свои агитационные способности, положительное воздействие на Мориду, вызвал у него сочувствие и понимание», и Морида, «восхитившись революционным пылом, мудростью и человечностью Ли Чэю», решил помочь ему бежать. Ли Чэю говорил Мориде, что императорское правление – это духовные кандалы, которые капиталисты и власть имущие нацепили на народ, чтобы контролировать его, что Япония, только избавившись от императорского правления и построив в конце концов социализм, сможет обеспечить своим гражданам полное равенство. Объяснял, что захват империалистической Японией новых азиатских территорий, в том числе Кореи, – неизбежное следствие капитализма, который может поддерживать себя только через бесконечную экспансию. Ли Чэю обращался к Мориде эмоционально и убежденно, словно к члену своей организации. Говорил, что все люди на земле – мужчины и женщины на Западе и на Востоке – имеют право жить в свободе и равенстве и ему нисколько ни жалко отдать свою жизнь за то, чтобы человечество смогло осуществить эту мечту. Морида был глубоко впечатлен его словами. Их беседы затягивались за полночь, Морида выражал Ли Чэю горячую поддержку и записывал его слова в блокнот. Новичок Морида, каждую ночь заступавший на дежурство, и Ли Чэю благодаря этим серьезным беседам сблизились до полной откровенности друг с другом. Во время одной из бесед Ли Чэю осторожно, как бы мимоходом, бросил:

– Я хочу выйти наружу. Хочу жить на свободе, делая то, что считаю правильным.

Морида перестал улыбаться. И ответил серьезным тоном:

– Цветы вишни, которые ярко цветут снаружи, оказавшись здесь, увядают. Но разве сможет кто-нибудь помешать цвести цветку, не желающему увядать. Я буду скучать, потеряв друга. Но не стану поднимать шум,