Три поколения железнодорожников - Хван Согён

Ильчхоль продолжал говорить с мужчиной на корейском, и Хаяси предупредил его:

– Это не очень вежливо по отношению к господину Маэде. О чем вы там говорите?

– Прошу прощения! Этот человек сказал мне, что их труппа едет в Маньчжурию выступать. Что Маньчжурия стала интернациональной территорией, а Синьцзин очень осовременился.

Маэда, внимательно слушавший рядом, вставил:

– Все благодаря «Годзоку кёва» [99].

– Не понял. Что это значит? – поинтересовался Хаяси, и Маэда ответил:

– Что пять народов: японцы, корейцы, китайцы, маньчжуры, монголы – в согласии строят мирную страну. И представители любых стран и национальностей могут при желании там обосноваться и жить с ними рядом. На первом этапе, разумеется, всех ведет за собой Япония.

Хаяси, смеясь, сказал Ильчхолю:

– Слыхал? Квантунская армия Великой японской империи строит мирную Маньчжурию. И железная дорога – ее авангард.

Тут принесли еду, и разговор сам собой прервался. Однако Ильчхоль вспомнил, что Хаяси всегда был циником.

После ужина Маэда, Хаяси и Ильчхоль вернулись в зал ожидания и через полчаса получили указание отправляться. От Кэсона до Пхёнсана за рычаги управления держался Ильчхоль, а два машиниста отдыхали. От гор Мёраксан, мимо Понсана и Саривона до Хванджу поезд вел Хаяси, а до Пхеньяна и по нему – Маэда. Когда Хаяси или Ильчхоль проезжали по какому-нибудь туннелю или мосту, Маэда подсказывал, на что надо обратить внимание с учетом рельефа местности.

На Пхеньянский вокзал грузовой поезд прибыл примерно в полночь. Там локомотив должны были заменить на другой, заправленный углем и водой. Положившись на ответственных за комплектование составов, трое мужчин отдыхали в зале ожидания. Они постоянно водили составы по ночам, но, возможно, из-за того, что маршрут был незнакомым, устали больше обычного. Более десяти лет назад в крупные корейские города начали стекаться китайские рабочие, а в пригородах китайские крестьяне стали вовсю выращивать овощи. Из-за искаженного освещения Ванпаошаньского инцидента многие китайцы в Пхеньяне и в провинции Северная Пхёнан подверглись нападениям, и напряженность между корейцами и китайцами сохранялась. Японцы старались держаться от этой проблемы подальше, они проживали в своих кварталах, возле вокзалов и административных зданий, так что редко напрямую сталкивались с китайскими рабочими. Но корейские рабочие конкурировали с китайскими там, где трудились, и конфликтовали там, где жили, – проблема усугублялась. В приграничном Синыйджу, а также за рекой в соседнем Аньдуне, люди, постоянно цапаясь, все же перенимали друг у друга обычаи и блюда. Китайцы без каких-либо разрешений переправлялись через реку в Корею на лодках или по льду и соглашались больше трудиться за меньшую плату, поэтому японские владельцы предприятий с удовольствием нанимали их вместо периодически протестовавших корейцев. Впоследствии Генерал-губернаторство осознало эту проблему колониального управления и выпустило запрет на найм китайцев в Корее, но японские фермеры и владельцы предприятий на него наплевали. В Маньчжурии, наоборот, китайцы презирали корейцев, называли их «рабами из павшей страны». Однако молодые корейцы и китайцы совместно вели вооруженную антияпонскую борьбу, организовав Объединенную армию [100]. В то же время инженеры, преподаватели, чиновники, торговцы и другие представители корейского среднего класса старательно пытались японизироваться как внешне, так и внутренне.

Отдохнув глубокой ночью в Пхеньяне, пока им меняли локомотив, Маэда, Хаяси и Ильчхоль отправились в Синыйджу. Пересекли реку Чхончхонган, миновали Чонджу, Кваксан, Сончхон, и тут занялся рассвет. Прибыв в Синыйджу, они передали состав местным сотрудникам и решили, прежде чем пойти спать в железнодорожную гостиницу, пропустить по стаканчику, как обычно делали на конечных станциях машинисты. Маэда, который знал как свои пять пальцев не только Синыйджу, но и находившиеся за Амнокканом Аньдун, Фэнтянь и Синьцзин, повел Хаяси и Ильчхоля в китайский ресторан. Маэда коротко сделал по-китайски заказ и обратился к младшим коллегам:

– Завтра утром я отправлюсь в Синьцзин. А вы пообвыкнетесь за несколько лет на маршруте Кёнсон – Синыйджу и тоже станете водить поезда на материк. Вероятно, даже скорые пассажирские. Ходят слухи, что машинистов-японцев становится все меньше.

Машинисты скорых пассажирских поездов считались цветом железнодорожников. Хаяси взволнованно отреагировал на слова, которые сказал Маэда:

– Под этими слухами есть основания?

– Говорят, военные действия расширяются. Железнодорожники имеют образование и могут быть призваны офицерами.

Хаяси хмыкнул:

– То есть из-за призыва на железной дороге поубавится людей и откроется много вакансий. И нет гарантий, что я останусь машинистом.

– Ну ты даешь! Тебе же уже за тридцать. Таких стариков станут призывать только под конец войны.

Хаяси, покачав головой, повернулся к Ильчхолю:

– У корейцев, таких как ты, будет больше шансов.

На следующий день Хаяси и Ильчхоль отправились за Амноккан в Аньдун, чтобы впервые окунуться в экзотическую атмосферу Маньчжурии. Из Синыйджу в Кёнсон они вернулись на грузовом поезде, который вела другая бригада, и продолжили исполнять свои обязанности. Машинисты, работавшие на линии Кёнсон – Синыйджу, ежегодно проходили двухнедельную практику на поездах Южно-Маньчжурской железной дороги на случай, если в будущем их переведут на материк.

В принадлежавшем Ли Ичхолю и Хан Ёок магазинчике ттока становилось все больше постоянных покупателей и из Янпхён-чона, и даже из Сэнмаля – ттока, который они закупали у дедушки и бабушки Пак Сонок, уже едва хватало. Поговорив с тетей Магым, они решили делать тток сами. Приобрели всевозможную утварь: три больших чугунка, три пароварочных формы, штампы с разными узорами, доску, молоток для отбивания теста, ступку, пестик, кадку, сито и скалку. Времена стали лучше, на рынке уже было две шелушилки. Раз в несколько дней они относили на размол клейкий и неклейкий рис, другую крупу, готовили сою, фасоль, маш, кунжут, мед и масло для начинок и посыпок. Тетя Магым, засучив рукава, заявила, мол, нечего ей сидеть дома без дела, пора подрабатывать и вкладываться в оплату обучения детей. Хан Ёок была беременна Чансаном, и ее живот постепенно рос. Ли Ичхоль уже не мог позволить себе ходить на собрания, когда ему было угодно, и посещал их один-два раза в неделю, днем он продавал на месте или развозил тток, а вечером подготавливал продукты на утро следующего дня. Ичхоль делал всю тяжелую работу, а тетя Магым и Хан Ёок – более деликатную: резали тток, лепили, формовали, наполняли начинками. В тот день тетя Магым и Хан Ёок сидели в комнате, примыкавшей к магазинчику, и штамповали узоры на чольпхёне, а Ичхоль был вовсю занят тем, что ставил на чугунки пароварочные формы, наполненные рисовой мукой, разводил огонь, таскал воду и дрова, как вдруг раздался крик:

– Беда! Беда!

И у Ичхоля, и у женщин сердца в пятки ушли – в магазинчик, распахнув стеклянную дверь, вбежала Пак Сонок. Пак Сонок, которая когда-то работала помощницей Син Кыми, на их текстильной фабрике года два состояла в ячейке Красного профсоюза и за это время стала бригадиром, а