Три поколения железнодорожников - Хван Согён

предупреждение в промышленной зоне протестов и забастовок рабочих, выявление среди них коммунистов. В 1930-е годы в Маньчжурии постоянно разворачивались вооруженные столкновения, а по всей Корее происходили социалистические протесты арендаторов земли и стачки рабочих. Чхве Тарён был помощником полицейского, но ему придали в подчинение трех других помощников. Руководителем Чхве Тарёна стал начальник жандармского отдела главный инспектор Мацуда. Тарён редко бывал в участке. Шпионы группы Ямаситы, поделив территорию, вели свои расследования, а вечером встречались и обменивались информацией. Чхве Тарён не слонялся, как дурачок, по району Саок-чон, где имелось целых три шелкомотальных фабрики. Попробуй он это сделать, сразу бы привлек внимание работниц и вызвал у них подозрения. На субподрядных шелкомотальных фабриках, по сравнению с текстильными, обстановка никуда не годилась, но квалифицированные работницы в среднем были постарше и получали побольше, и многие из них по двое-трое снимали каморки в районе Янпхён-чон. На перекрестке, от которого начинался район Янпхён-чон, Чхве Тарён развернул торговлю кукхва-ппаном [94].

Из ларька с кукхва-ппаном шпионская группа Ямаситы, в которую входили Тарён и три помощника, вела наблюдение. Работницы группками подходили к ларьку, покупали сладости и ели на месте с пылу с жару или в пакетах уносили домой. Первоочередной задачей агентов было внимательно слушать разговоры девушек, их болтовню и пересуды. Изображавший работника ларька помощник, услышав от каких-нибудь девушек важное, следовал за ними, выяснял, где они живут, а потом в ночи под окном подслушивал доносившиеся из их комнаты разговоры. Так агенты узнали о существовании читательского кружка, разведали, кто из его членов кем работает, выяснили, что на шелкомотальных фабриках сформировалось как минимум три кружка. Через месяц группа Ямаситы уверилась, что, сосредоточившись на первом выявленном кружке, сможет в ходе следствия раскрыть другие связанные с ним кружки. Главный инспектор жандармерии Мацуда передал Чхве Тарёна обратно в непосредственное подчинение руководителю отделения Мори, как раз ставшему старшиной, и приказал арестовать работниц шелкомотальной фабрики, входивших в читательский кружок. В период наблюдения агенты разузнали, где, по каким дням и в какое время собирался кружок. В субботу, в семь вечера, Мори, Чхве Тарён и три помощника подошли к одному дому в Янпхён-чоне, заняли свои места.

Кружок шелкомотальной фабрики принадлежал к интернациональной линии, а не к линии Ли Ичхоля, он был наскоро создан для чтения материалов, воззваний и выпусков «Коммуниста», которые распространял приехавший в Корею Ким Хёнсон. Создан организацией, связанной с Чо Ёнчхуном и Пан Учханом, которые пересекались друг с другом еще во время забастовки, устроенной Ичхолем и его товарищами на прядильной фабрике. Он представлял собой всего лишь низовую ячейку, не имевшую контактов с центром, и все же его членам не следовало расслабляться и проявлять беспечность – ведь тут, как при уборке картошки, можно было, потянув за ботву, вытащить множество клубней. Шпионы, разделившись, зашли в переулок, в котором располагался дом, приютивший кружок. Мори остановился у начала переулка, принялся курить и посматривать на часы, как будто ожидая кого-то, первый помощник проследовал дальше и встал у ограды соседнего дома. Ведь кто-нибудь мог, удирая, полезть через нее. Чхве Тарён подкрался к выходившему в переулок окну и сумел расслышать чей-то негромкий голос. Как будто в комнате один человек читал, а остальные его слушали. Чхве Тарён мотнул подбородком, и второй помощник приблизился к воротам. Когда Чхве Тарён и третий помощник встали по сторонам от ворот, второй помощник постучался. Декламация прекратилась, повисла тишина, а потом женский голос спросил:

– Кто там?

– Вам телеграмма.

Снова стало тихо, но вскоре за воротами послышались шаги, и, как только отпертые ворота приоткрылись, трое шпионов ворвались в них. Мори тоже двинулся к дому, а Тарён и двое помощников дернули в сторону дверь комнаты у ворот и, не разуваясь, заскочили внутрь. Обнаружили шесть работниц и с первого взгляда поняли, что из этой комнаты, где кроме двери было лишь маленькое выходившее на улицу окно, удрать было невозможно. Кто-то, конечно, мог попытаться выскочить на задний двор и перелезть через ограду во двор к соседям, но на это не осталось времени. Работницы попались, как мыши в мышеловку. Все их материалы и книги, которые в комнате совершенно некуда было спрятать, оказались изъяты, а сами они – закованы в наручники и связаны. Мори прошел в глубь дома и нашел его хозяйку. Женщина пятидесяти с лишним лет, задрожав, взмолилась:

– Наша вина лишь в том, что мы, как и все остальные, сдавали комнату фабричным работницам.

– Вы сдавали комнату преступным элементам и будете допрошены.

Шесть работниц и хозяйку, тоже закованную в наручники, рассадили по двум машинам, которые уже полчаса ожидали возле дома, и повезли в полицейский участок, Мори и Чхве Тарён поехали с ними. А трое помощников остались искать в доме запрещенную литературу.

Большинство японских начальников гражданской полиции служили в военной до прихода генерал-губернатора Сайто [95] и после реформы продолжили пытать и мучить корейских арестантов. Традиция пороть и даже расстреливать на месте арестованных корейцев без суда и следствия, независимо от тяжести преступления, никуда не делась, с выходом Закона о поддержании общественного спокойствия система правосудия улучшилась только с виду: если человек после выдвижения обвинения отказывался в суде от признательных показаний или заявлял, что сведения, занесенные в протокол, были предоставлены под пытками, его снова обрекали на мучения в пыточной. Закон о поддержании общественного спокойствия позволял борцов за независимость, отбывших максимальные сроки, оставлять в тюрьмах под предлогом поддержания этого самого общественного спокойствия. Полицейские знали, что при аресте социалистов и прочих бунтовщиков важнейшими, критичными были первые двадцать четыре часа. Знали, что арестованный, держась сутки, давал своим товарищам возможность избавиться от улик или сбежать. Поэтому, доставив арестованного в участок, сразу начинали его пытать. Чем серьезнее были обвинения, тем суровее, безжалостнее пытки – людей оставляли в живых, только чтобы вытягивать из них информацию, никто не нес ответственности, если вследствие пыток они становились калеками или умирали в тюрьмах. Полицейские в большинстве своем считали, что социалистов вполне можно убивать, и в расследованиях руководствовались лозунгом «Бей красных!» Японцы, занимая должности, на которых полагалось перебирать бумажки, лично допрашивали только важных арестантов, обычно же в пыточных орудовали полицейские и помощники из числа корейцев. Им легче было распознавать чувства соотечественников, проникать в их мысли. Улавливать нюансы корейской речи. И, конечно, Японии было очень выгодно стравливать корейцев между собой.

Полицейский участок оживился, когда туда доставили девушек из читательского кружка: стал похож на пещеру, в которую с охоты вернулись с добычей пировать дикие звери. Арестованных женщин прежде всего заставляли раздеваться догола. Мужчин тоже заставляли раздеваться, но