Три поколения железнодорожников - Хван Согён

– Что-что… Побыстрее зарезать эту свинью, пока она не заразила остальных.

– Зарезать, говорите? Зарезать Пэксун?

– Ну и бестолковый же ты! Еще кличку свинье дал. Сейчас же зарежь ее и продай на мясо.

Дядюшка, словно ничего особенного не случилось, ушел, посмеиваясь, и даже не предложил, как раньше, за кусок мяса забить свинью. Потому что знал, что Чхве Тарён мог сделать это сам. Старшая из сестер Тарёна, которая всегда помогала ему, сказала, обеспокоенно глядя на Пэксун:

– Брат, надо ее побыстрее зарезать!

– Замолчи! Как ты можешь говорить это при ней?!

Сестра, обалдев, со смешком закатила глаза к небу:

– Невероятно! И ты собираешься кормить нашу семью, выращивая свиней?

Сестра резко развернулась и пошла к дому, а Тарён остался сидеть возле Пэксун. Через некоторое время он сходил за инструментами и тележкой, а сестра, встревожившись, последовала за ним к загону с ведром. Пэксун, окончательно обессилев, лежала и пускала пену изо рта. Прежде чем погрузить свинью на тележку, Тарён тихонько сказал ей:

– Пэксун, я должен тебя отпустить.

И свинья, которая лежала без движения, чуть пошевелила головой, несколько раз дернула хвостиком и что-то прохрюкала. Чхве Тарёну послышалось, будто она вымученно сказала: «Папочка, не убивай меня. Я поправлюсь».

– Эй, бери ее за задние ноги!

Тарён приподнял Пэксун за голову, а сестра, проворчав «Вот зараза!», пошла и взяла ее за задние ноги, а потом со стоном помогла взвалить свинью на тележку.

– Это нам еще повезло! Будь она больше, мы бы с ней не справились.

Привезя свинью во двор, Тарён не стал ни привязывать ее к столбу, ни бить кувалдой, а просто положил на землю, вонзил ей в горло и потянул в сторону длинный острый нож. Пэксун, даже не взвизгнув, обмякла, и сестра без раздумий приставила к ее горлу ведро для крови, а Чхве отшвырнул нож и выбежал со двора. Старшая из сестер много раз наблюдала, как управлялся со свиньями Тарён, и, позвав мать и младшую сестру, довела дело до конца. После этого Тарёну опротивело выращивание свиней, он стал обходить их стороной и больше не съел ни кусочка свинины. Чхве Тарён завершил свой одновременно смешной и грустный рассказ, а после добавил:

– Дзицуё – я поздновато узнал это слово. – Чхве Тарён продолжил: – Дзицуё хонъи [89], практичность прежде всего. Японские начальники всегда учили меня этому. Человечность, преданность – это ерунда, мусор. Стоит от всего подобного избавиться, в голове становится просторно, как в пустой комнате.

Ли Ильчхоль молча смотрел на Тарёна.

– Цель и обязанность любого человека – хорошо жить, вкусно есть. Что в этом плохого? Я решил, что должен стать сильным, и добился этого.

Однажды Чхве Тарён пошел в привокзальный полицейский опорник к знакомому японскому сыщику Мори. Когда-то Тарён при продаже мяса постоянному покупателю был схвачен за нарушение правил забоя скота. И до, и после прихода японцев в деревнях в дни проведения шаманских ритуалов и разных горестных и радостных церемоний, таких как свадьбы, похороны, юбилеи, непременно резали куриц или свиней, угощались вместе с соседями. Но забивать домашних животных с коммерческими целями без специального разрешения было строго запрещено. Здоровенного быка хозяину было трудно забить самостоятельно, а со свиньей или козой мог справиться кто угодно. Но свиноводам приходилось по дешевке отдавать свиней забойщикам, получившим от администрации разрешение, или торговать мясом, разделанным теми же забойщиками. В этом процессе терялось две трети прибыли, и многие свиноводы занимались забоем сами. Тарён после полуночи обходил рынок с тележкой, в которой лежала прикрытая соломенным мешком свинина, и перед дверью забегаловки, где подавали хэджанкук [90], был застукан сыщиком Мори. Мори бегло, хотя и с акцентом, говорил по-корейски, во всяком случае, его корейский был не хуже, чем японский Чхве Тарёна, окончившего начальную школу.

– Раньше я прощал тебе это, но сегодня не собираюсь. Все мясо конфискую, а тебя отправлю баланду хлебать.

– Простите в последний раз! Я не забуду вашей доброты.

– Да? И чем же ты отплатишь за мою снисходительность? – крикнул Мори, приблизив лицо к лицу Тарёна, и тот вдруг выпалил:

– Я знаю одно заведение, где продают самогон.

Мори не особо обрадовался и равнодушно проронил:

– Да таких заведений полно. В первую очередь нужно арестовывать тех, кто делает самогон.

– Эти сами делают соджу.

Самогоноварение было куда более серьезным преступлением, чем нелегальный забой скота. С давних пор корейцы изготавливали алкоголь: сообща для деревенских ритуалов и в каждом доме по отдельности для семейных церемоний. Японские оккупанты ввели государственную монополию на алкоголь, папиросы, соль, причем самогоноварение стало пресекаться особенно жестко. В ситуации, когда на материке после Мукденского инцидента продолжалась необъявленная война, и в Корее вовсю шла кампания по наращиванию производства риса, полагалось экономить рис, а не перерабатывать его в алкоголь. На соджу и чхонджу [91] уходило больше риса, чем на макколи, поэтому их изготовление власти контролировали строже. Однако выпивохи предпочитали именно соджу, а не макколи, которая якобы зря наполняла брюхо и плохо шла под мясные и рыбные закуски. Поэтому тайком гнать на продажу соджу было в разы выгоднее, и это считалось серьезнейшим преступлением – уклонением от уплаты налогов.

– Веди меня к заведению!

Сыщик Мори прихватил в опорнике помощника-корейца и последовал за Тарёном к поселку у дамбы. Поселок располагался к северо-востоку от рынка, и с расширением торговых площадей там выросло множество больших и маленьких предприятий, производивших тубу, пророщенную сою, муку, масло, алкоголь. Чхве Тарён, шагавший впереди, сначала чувствовал угрызения совести, но потом успокоился. В этой винокурне еще отец Тарёна брал барду на корм свиньям, да и сам он наведывался туда раз в три-четыре дня. А взамен в каждый приход убирал помещение, мыл чаны и кувшины, вытаскивал их во двор сушиться на солнце. Иногда приносил работникам предприятия свиные субпродукты и угощался у них выпивкой. Считал, что ничего им не должен. Прибыв к винокурне, Мори вызвал во двор хозяина с тремя работниками и начал вместе с помощником проводить обыск. В винокурне было большое рабочее помещение да два закутка, и, порыскав всего ничего, он нашел место, где гнали соджу. А также обнаружил на складе деревянные ящики со стандартными – по одному тве – бутылками дешевой соджу. Винокурня, на которую Чхве Тарён указал пальцем, прежде чем удрать, около месяца простояла закрытой. Тарён заинтересовался, что же произошло, и, проходя мимо полицейского опорника, вытянул шею и искоса заглянул внутрь. Сыщик Мори заметил Тарёна, который уже повернулся, чтобы уйти, и крикнул ему вслед:

– Эй! Зайди-ка!

Тарён зашел и увидел расположившегося