Дива - Дэйзи Гудвин

Но Аристо уже встал и собрался уходить, подняв руку в знак того, что не желает ничего слушать.

Мария пошла в каюту и велела Бруне начинать собираться.

– Мы едем в Милан, а потом в Париж.

– Вы знаете, когда мы вернемся, мадам?

Мария покачала головой.

Глава двадцатая

Бедная Баттерфляй

Париж, октябрь 1962 года

Запись прошла лучше, чем ожидала Мария. Партия Медеи была сложной, но она была довольна своим исполнением. Пение в студии звукозаписи никогда не приносило такого же удовлетворения, как выступление перед публикой, но теперь она гораздо глубже понимала ревность, которая двигала Медеей. Джузеппе Ди Стефано, много раз исполнявший с ней партию Ясона, чуть не упал, когда они пели свой первый дуэт.

– Ты никогда раньше так не пела, Мария. Я искренне испугался.

Мария улыбнулась:

– Ясону и правда следовало бояться Медеи.

– Но меня напугала именно ты. Я думал, ты действительно хочешь меня убить.

– Тебе не повредит, что сопрано в кои-то веки нагнала на тебя страху, – обычно все происходит с точностью до наоборот.

Другие певицы, сидевшие в фойе студии звукозаписи, заулыбались. Ди Стефано был печально известен тем, что позволял себе вольности с привлекательными молодыми артистками, причем делал это на сцене, когда у них не было возможности его осадить.

Онассис позвонил накануне вечером и сказал, что приедет на следующий день. Мария отправилась к Александру, чтобы сделать прическу. Ради Ари она продолжала носить короткую стрижку, но иногда, порываясь привычно накрутить на палец прядь волос, испытывала острое сожаление оттого, что это больше невозможно. Мария захватила с собой несколько нарядов. Она решила переодеться в черное трикотажное платье-футляр, которое так нравилось Ари, и дополнить его ожерельем, подаренным ей перед концертом в честь дня рождения Джона Кеннеди.

Она накрасила глаза и зашла в кабинет Онассиса, чтобы взять ожерелье. Она не хотела брать его с собой на яхту, а хранить драгоценности в миланской квартире было далеко не так надежно, как в апартаментах на авеню Фош.

Она не знала код, но часто видела, как Ари открывал сейф, и догадалась, что он набирает дату рождения. Первая комбинация не сработала, и она задумалась, не стоит ли дождаться Ари. Но ей так хотелось встретить его в ожерелье!

Она попробовала другую комбинацию – набрала дату именин Ари, а не день его рождения, – и замок с приятным щелчком открылся.

Мария сразу же увидела футляр со своим ожерельем, лежавший поверх каких-то папок. Она уже собиралась закрыть сейф, как вдруг заметила за папками еще один футляр от Cartier.

После минутного колебания она открыла его и сразу узнала содержимое. Там лежал браслет – точно такой же, как тот, что был на ее запястье: тонкая полоска золота с пятью буквами, выложенными бриллиантами. Ей не нужно было ломать голову над тем, что они означали. На ее браслете были те же буквы, отличалась лишь первая. Вместо инициала «М» там красовалась буква «Л», обозначавшая имя Ли.

Ей вдруг стало холодно. Она посмотрела, есть ли в коробке что-нибудь еще. За бархатной подкладкой она нашла листок бумаги, на котором Ари написал:

Платон верил, что все души состоят из двух половинок, которые были разделены и пытаются снова найти друг друга. Я нашел свою вторую половинку в тебе.

Мария скомкала записку и разорвала ее на мелкие кусочки. Она положила коробку обратно в сейф, закрыла кодовый замок и надела бриллиантовое ожерелье. Оно было поистине прекрасно. Найденный браслет ее шокировал, но она всегда знала, что была не первой женщиной, которой его подарили. В конце концов, такой же красовался на точеном запястье Тины в тот первый день на «Кристине». Записка расстроила ее куда сильнее: он использовал те же слова, а значит, их ночь в шлюпке не была для него особенной. Ари не считал ее своей половинкой: это была просто фраза, с помощью которой он соблазнял женщин. Еще хуже было то, что Ари пока не был с Ли – он просто ждал подходящего момента и, как обычно, заранее сделал все необходимые приготовления.

Какая трагедия, что он впустую потратил слова о родственных душах на ту, которая их не оценит! Мария часто общалась с женщинами, похожими на Ли. Их растили, чтобы выдать замуж за деньги, и воспитывали так, чтобы никто не смог тронуть их сердца. Вот почему им всем так нравилась опера: она давала возможность прочувствовать страдания влюбленных.

Мария спокойно открыла шкафчик в ванной комнате – там, на верхней полке, Ари хранил снотворное. Она взяла пузырек, прошла в гостиную, открыла бар и решила приготовить коктейль. Вспомнив Мэрилин и ее шейкер, она остановила выбор на мартини. Мария позвонила горничной, попросила принести ведерко со льдом и сказала, чтобы этим вечером ее не беспокоили.

– Даже если позвонит мистер Онассис, скажите ему, что я ушла.

Горничная казалась встревоженной, но ее быстро успокоила банкнота в пятьдесят франков.

Бруна была в Милане.

Мария никогда не готовила сухой мартини, но знала, что он состоит из джина и вермута. Она щедро плеснула и того и другого, добавила лед, потрясла шейкер вверх-вниз, как это делала Мэрилин в гримерной «Мэдисон-сквер-гарден», налила полный бокал и под конец вспомнила, что надо добавить оливку.

Затем она подошла к граммофону и после минутного колебания поставила запись «Мадам Баттерфляй», которую сделала семь лет назад. Усевшись на диван, она потягивала мартини и слушала первый акт. Когда зазвучала ария Un bel dì[35], Мария открыла пузырек со снотворным, высыпала на ладонь горсть таблеток и начала запивать их мартини.

Когда Баттерфляй пела финальную арию, сознание Марии начало мутиться. Закрыв глаза, она слушала, как ее голос идеально пропевает каждую ноту.

* * *

Мария снова открыла глаза, лежа на больничной койке и задыхаясь от вставленной в горло трубки. Она попыталась вынуть ее, но обнаружила, что монахиня в белом одеянии держит ее руки. Наконец подошла медсестра и вытащила трубку, а суетливого вида врач со стетоскопом на шее потрогал ее веки и пощупал пульс.

– Вам повезло, мадам. Еще полчаса, и было бы слишком поздно. Смешивать алкоголь и снотворное опасно для жизни. Пообещайте, что впредь вы будете осторожнее.

Мария попыталась заговорить, но не смогла издать ни звука. Она почувствовала прилив паники, но врач сказал:

– Не волнуйтесь – это оттого, что у вас в горле была трубка. Через день или два все пройдет. Никаких серьезных последствий быть не должно.

Он