Буканьерки - Эдит Уортон

– Дальше… ну, в конце концов она сказала, что хочет уехать.

– Уехать?

Неужели, в конце концов, Анабель разговаривала с мужем в приступе истерики, который, как надеялась герцогиня, был всего лишь мимолетным?

– Она хочет уехать куда-нибудь – ей всё равно куда…

Снова воспоминание о её собственном прошлом встало между герцогиней и её гневом на невестку. Ах, если бы она когда-нибудь осмелилась попросить покойного герцога отпустить её – позволить ей уехать на несколько дней, всё равно куда! Даже сейчас она внутренне содрогалась при мысли о том, каким был бы его ответ…

– …одна со своей старой гувернанткой. Вы знаете, та маленькая итальянка, что сейчас у Августы Гленлоу и была у нас недавно с гостями из Чемпионса.

– Ты забыл. – Если бы вдовствующая герцогиня говорила не с сыном, она сказала бы это нетерпеливо. – Эта женщина была гувернанткой твоих сестёр.

И, могла бы она добавить, та, которой она изредка доверяла свои сокровенные мысли. Она однажды сказала этой гувернантке, в связи с уже скандальной репутацией молодого лорда Сидауна, что единственное беспокойство, которое доставлял им с покойным герцогом собственный сын, заключалось в том, что в школе он пренебрегал классикой не ради крикета (предпочтение, которое её муж одобрил бы), а ради механики, точнее, ради… часов; свою страсть к ним он никогда не раскрывал отцу, и, как он полагал, тот о ней даже не подозревал.

– Ну, она, кажется, единственный человек, к которому Анабель неравнодушна или который, по крайней мере, имеет на неё какое-то влияние.

Герцогиня, всё ещё раздумывая, поджала губы.

– Я всё гадала, кто внушил Альмине эту идею с англиканским монастырём. Итальянцев, естественно, подозревают в католицизме, но мы с Селиной Брайтлингси убедились, что Тествэлли не католичка, – и всё же, откуда мы могли знать, что она принадлежит к Высокой Церкви[63]?

Герцогиня переключилась с мыслей о своей глупой, но послушной младшей дочери на ящик Пандоры, набитый неведомыми неудобствами и затруднениями, до сих пор плотно закрытый, – но своенравное поведение невестки могло его открыть.

– Как ты думаешь, её влияние на Анабель благотворно? – наконец спросила она.

– Я всегда полагал, что да. Она очень привязана к Анабель. Но как я могу попросить Августу Гленлоу одолжить мне гувернантку её дочерей, чтобы та поехала – я не знаю куда – с моей женой?

– Это, конечно, исключено. Кроме того, герцогине Тинтагельской не пристало вот так странствовать по свету. Но, возможно… если ты уверен, что будет разумно уступить этой… этой прихоти Анабель…

– Да, я уверен, – неловко перебил герцог.

– Тогда почему бы не попросить Августу Гленлоу пригласить её в Чемпионс на несколько недель? Я легко смогла бы это объяснить… сославшись на здоровье Анабель. Августа будет рада сделать всё, что в её силах…

Герцог глубоко вздохнул, одновременно с тоской и облегчением. Было ясно, что он желал прекратить разговор и как можно скорее сбежать от вопросов в глазах матери.

– Это может быть неплохой идеей.

– Отлично. Мне написать?

Герцог согласился.

– Но, естественно, без намёков на что-либо…

– О, конечно. Разумеется.

Вдовствующая герцогиня знала, что Августа примет её объяснение, не видя в нём ничего необычного… Августу было непросто удивить.

Герцог, пробормотав что-то неясное в знак благодарности, повернулся к двери, а его мать, догнав его, положила руку ему на предплечье.

– Ты был очень терпелив, Ушант; надеюсь, ты получишь свою награду.

Он промямлил что-то неразборчивое и вышел из комнаты. Оставшись одна, вдовствующая герцогиня села у камина и склонилась над разбросанным вязанием. Она забыла даже о том, что спешила вернуться к глоксиниям. Отрывочные признания сына вызвали в ней бурю непривычных эмоций, и воспоминания о её собственном прошлом столпились вокруг неё, как насмешливые призраки. Но вдовствующая герцогиня не верила в призраков, и её суровый реализм быстро расправился с фантомами. «Есть только один способ вести себя как английская герцогиня, а эта несчастная девица так его и не усвоила…»

Разгладив вязание, она вернула его в корзину, предназначенную для рукоделия для бедных, а затем встала и надела свой садовый фартук. Ей ещё предстояло пересадить много рассады, а после этого должен был прийти новый священник, чтобы обсудить подготовку к следующему собранию матерей… а потом… «Всегда найдётся что-то ещё, чем нужно заняться… Полагаю, в этом-то и проблема Анабель – она не привыкла брать на себя ответственность. Стоит только это сделать, и на пустяки времени не останется». Пройдя полкомнаты, вдовствующая герцогиня резко остановилась.

– Но зачем, чёрт возьми, ей могли понадобиться эти пятьсот фунтов? Уж точно не для оплаты модистки – это глупая отговорка, ведь, даже на её неискушённый взгляд, Анабель, в отличие от её сестры и американских подруг, никогда не одевалась с той элегантностью, которой требовал её ранг. Но для чего же ещё ей могли потребоваться эти деньги – разве что (вдовствующая герцогиня содрогнулась от одной мысли) для того, чтобы помочь какому-нибудь молодому человеку выбраться из затруднительного положения? Сама мысль была ужасна, но подобные случаи были известны даже в их собственном кругу – и вдруг она вспомнила необъяснимый инцидент, когда невестка увела Гая Творта наверх, в свою гостиную во время того безумного танца…

XXVIII

В Чемпионсе, поместье Гленлоу в Глостершире, просторный и приветливый кирпичный особняк с ровными рядами окон и крыльцом с колоннами заменил собой родовые башни, разрушенные пожаром тридцать лет назад. Теперь эти руины, увитые плющом, манили молодых романтиков скорбеть вместе с ними лунными ночами.

Семья не скорбела – уж точно не леди Гленлоу, которой просторные коридоры и незатейливые квадратные комнаты казались несравненно предпочтительнее кишащих крысами рвов и башен, а также загромождённой архивной комнаты и знаменитых фамильных портретов, которые приходилось постоянно чистить и реставрировать. Повествуя о пожаре, она всегда заключала свой рассказ вздохом удовлетворения: «К счастью, чучела птиц уцелели». Другие же члены семьи вряд ли когда-либо замечали в доме что-то, кроме температуры комнат и относительного удобства кресел. Леди Гленлоу определённо ничего не делала, чтобы расширить их кругозор. Сама она совершила необычный подвиг: произвела на свет всего двух дочерей и четырёх сыновей, и это достижение, а также тот факт, что лорд Гленлоу годами жил на ранчо в Канаде и бывал в Англии лишь изредка и ненадолго, вынуждал его жену часто путешествовать, отправляясь от сыновей-солдат в Канаде и Индии к сыну-золотоискателю в Южной Африке и сыну-атташе посольства в Санкт-Петербурге и возвращаясь домой через Северо-Запад и семейное ранчо.

Такие путешествия, нечастые по меркам времени леди Гленлоу, открыли ей глаза на вещи,