Буканьерки - Эдит Уортон

– Я понимаю ваши чувства. Я часто думал, что так и должно быть.

Она испуганно взглянула на него, и лицо её вспыхнуло румянцем.

– Но разве вы не видите, – продолжил он, – как тяжело другу – человеку, который осмелился считать себя вашим другом, – слышать, когда он видит вас в беде, что он не нужен, что от него нет никакой пользы, что даже его сочувствие нежеланно?

Анабель продолжала смотреть на него с обидой. Но уже сам звук его голоса уменьшал тяжесть её одиночества, и она ответила мягче:

– Вы очень добры…

– О, добр! – нетерпеливо отозвался он.

– Вы всегда были ко мне добры. Мне очень жаль, что вас так долго не было. Я думала, что если бы я только могла вас о чём-то спросить…

– Но… но если вы действительно так думали, почему же вы хотите оттолкнуть меня сейчас, когда я здесь?

Он подошёл к ней с протянутыми руками, но она покачала головой.

– Потому что я – уже не та Анабель, которую вы знали раньше. Я – другая, чужая, чужая даже для самой себя, которая лишь носит моё имя. Думаю, со временем я сумею узнать её и научусь с ней жить.

Место разгневанной девочки заняла печальная, но сдержанная женщина, которая показалась Гаю бесконечно более далёкой и недоступной, чем прежняя. Ему так хотелось взять на руки девочку, утешить её поцелуями, но эта незнакомка словно предупреждала его быть осмотрительным, и после паузы он ответил, улыбнувшись:

– И разве я не могу помочь даже этой чужой женщине?

Её голос смягчился.

– Ну да, можете. Вы помогаете… Мысли о вас как о друге действительно помогают мне… Часто помогали…

Она подошла к нему и вложила свою руку в его ладонь.

– Пожалуйста, поверьте мне. Но больше ни о чём меня не спрашивайте и ничего не говорите сейчас, если вы действительно хотите помочь.

Сквозь глухой стук собственного сердца шёпот предупреждал его, что хрупкое равновесие их дружбы держится на его послушании.

– Я желаю этого превыше всего, но я буду ждать, – сказал он и поднёс её руку к губам.

XXVII

Как и Анабель, вдовствующая герцогиня тоже провела беспокойные часы после их разговора в День рождественских подарков, но, подумав, решила, что не следует принимать всерьёз невоздержанные речи невестки.

Абсурдность самой идеи того, что любая женщина, не говоря уже о какой-то американской выскочке, может помыслить о расторжении брака с герцогом, доказывала, что Анабель лишь хотела досадить ей. Без сомнения, теперь ей стыдно. Лучше всего было вести себя с ней так, как будто их разговор не состоялся. А сообщать об этом Ушанту… было бы нежелательно, по крайней мере, пока.

Приняв это решение к своему удовлетворению, вдовствующая герцогиня сочла, что заслужила немного личной радости.

Когда она главенствовала в Лонглендсе, её основной отдушиной от герцогской рутины было посещение огромной коллекции редких и дорогих экзотических растений в знаменитых оранжереях герцога. Но когда она удалилась во Вдовий домик и получила единоличное управление одной небольшой оранжереей, пристроенной к её новому жилищу, она осознала пресность осмотра растений в компании сурового и подозрительного главного садовника. А вот сажать, пересаживать, обрезать, удобрять, подписывать этикетки, утрамбовывать землю вокруг разросшихся корней и заставлять покорного помощника делать по её собственному усмотрению то, с чем она сама не справлялась, – вот где настоящая радость! Вдовствующая герцогиня, для которой жизнь всегда представлялась в категориях долга, для которой даже самые близкие человеческие отношения были облечены в этот бледный покров, нашла свою единственную свободу в садоводстве. Так как это любительское увлечение в высших кругах стало считаться не только элегантным развлечением, но и чем-то вроде одной из обязанностей знатной дамы, она с некоторым чувством вины страстно погрузилась в него, всё ещё сомневаясь, может ли что-то столь восхитительное быть столь невинным.

Её сын, знавший об этой страсти, которая могла сравниться с его собственной страстью к разборке часов, имел обыкновение направляться прямо в оранжерею, когда навещал её; и там же он застал её утром после своего странного разговора с женой.

Вдовствующая герцогиня всегда радовались его визитам, которые были неизбежно редки во время охотничьих выездов, но ей было бы приятнее, если бы он пришёл не в тот самый момент, когда, в перчатках и фартуке, она пересаживала новые саженцы глоксиний из одного горшка в другой.

Она отложила инструменты, нацарапала пару слов в лежащем под рукой блокноте и стряхнула землю с больших перчаток.

– Ах, Ушант… – Она осеклась, поражённая его необычной бледностью и растрёпанными волосами.

– Мой дорогой, ты плохо выглядишь. Что-то случилось? – спросила она тоном человека, давно привыкшего каждое утро выслушивать о новых неприятностях.

Герцог стоял, глядя на длинную полку, кучи перекопанной земли и разбросанные этикетки. Ему пришло в голову, что для леди садоводство может оказаться безопасным и приятным времяпрепровождением.

– Вы никогда не пытались заинтересовать Анабель чем-то подобным? – неожиданно спросил он. – Боюсь, я слишком мало в этом понимаю, чтобы сделать это самому, но иногда мне кажется, что она была бы счастливее, если бы у неё было какое-нибудь невинное развлечение вроде садоводства. Рукоделие, кажется, её не привлекает.

Вдовствующая герцогиня чуть заметно поджала губы.

– У меня не было возможности обсуждать с ней её вкусы, но, конечно, если ты этого желаешь… Как ты думаешь, например, она могла бы увлечься окулировкой?

Герцог не мог себе представить, чтобы кто-то мог увлечься окулировкой, но, не желая выдать своё полное невежество в этом вопросе, он произвёл отвлекающий манёвр, предложив сменить обстановку.

– Может быть, нам будет удобнее поговорить в гостиной? – предложил он.

Его мать отложила инструменты. Она привыкла к тому, что её прерывают, и не решилась признаться, как трудно ей было оставлять саженцы на таком критическом этапе. Она также едва сдерживала сожаление, что приходится покидать приятное тепло оранжереи ради ледяной гостиной, в которой камин никогда не разжигали до тех пор, пока не приносили лампы. Подобная экономия была необходима вдовствующей герцогине, у которой было несколько дочерей, чьи скудные средства постоянно приходилось пополнять, но сама герцогиня была почти так же закалена холодом, как и её сын, и без колебаний провела его в гостиную.

– Мне жаль, – сказала она, усаживаясь у безжизненного камина, – что вы считаете, будто дорогая Анабель скучает.

Герцог стоял перед камином, уныло сунув руки в карманы.

– О, я этого не говорил. Но, я полагаю, в Штатах она привыкла к другим