Буканьерки - Эдит Уортон

собрали вещи и поехали в Америку? Они действительно смогут заставить нас вернуться обратно, как говорит моя свекровь? Возможно, я могла бы отправить отцу телеграмму, чтобы он выслал деньги на билет? – Она осеклась, поняв, что её предложение не вызвало отклика.

Кончита откинулась в кресле, широко раскрыв глаза в неподдельном изумлении. Она вдруг расхохоталась.

– Ты моя крошка! Это твоё универсальное средство? Вернуться в Саратогу и Нью-Йорк – на ассамблею и благотворительные балы? Ты правда думаешь, что тебе там будет лучше?

– Не знаю… А ты разве нет? Хоть иногда?

– Никогда! Ни на минуту!

Леди Дик продолжала с улыбкой смотреть на подругу. Казалось, она забыла о своих личных проблемах, представив себе эту нелепую возможность.

– Да что ты, Нэн, разве ты забыла те унылые нескончаемые летние месяцы в «Гранд-Юнион» и ложи в Опере, куда в свободные вечера присылали билеты деловые партнёры твоего отца, и это бесконечное ожидание в надежде получить приглашения на балы, когда мы знали, что нам никогда не попасть на танцы по четвергам?.. О, если бы мы просто поехали погостить, всего на несколько недель, чтобы блеснуть в Нью-Йорке или Ньюпорте, тогда все двери распахнулись бы перед нами, и Эглингтоны, и ван дер Люйдены, и все прочие старые подхалимы сражались бы за нас, пресмыкались бы у наших ног… Я не говорю, что мне это не понравилось бы – на какое-то время. Но чтобы нас вернули нашим семьям, как будто нас отправили в Англию «на пробу» и мы не подошли, – нет уж, спасибо! И я не уеду туда ни за что и ни при каких условиях – даже за все бриллианты «Астор»! Что ты, моя дорогая глупышка, я лучше буду голодать и мёрзнуть здесь, чем вернусь в эти тёплые дома и горячие ванны к этой бессмысленности всего – людей и мест. А что касается тебя, английской герцогини, к ногам которой брошено всё, что может дать мир, – ты, возможно, сейчас этого не понимаешь, невинное дитя, но тебе надоели бы Мэдисон-авеню, и балы Седьмого полка, и всё лучшее в Нью-Йорке и Ньюпорте меньше чем за неделю – до окончания первого сезона. Ну что – правда пугает тебя? Если ты мне не веришь, спроси Джекки Марч или любую из бедных маленьких американских старых дев, или жён, или вдов, которые попробовали такую жизнь и цеплялись за неё любой ценой, потому что Лондон есть Лондон, а лондонская жизнь – самая захватывающая и интересная в мире. Как только в твои жилы попадают сажа и туман, ты больше не можешь без них жить – и все эти несчастные прилипалы и неудачники знают это так же хорошо, как и мы.

Анабель слушала молча. Тирада леди Дик на мгновение вызвала у неё презрение, за которым последовал долгий самоанализ. Её ценности, разумеется, не совпадали с ценностями Кончиты; это ей всегда было известно. Лондонское общество, о котором она так мало знала, никогда не привлекало её, разве что как великолепное зрелище, а роль, которую ей предстояло сыграть в этом зрелище, оказалась тяжким бременем, а не удовольствием. Не атмосфера Лондона, а сама Англия постепенно наполнила её жилы и проникла в сердце. Она думала о разреженности духовной и нравственной атмосферы в её собственном доме: о шумных ссорах ни о чём, мелочных заботах, лихорадочном увлечении матери модой и суетой общества, которое всегда её игнорировало. По крайней мере, жизнь в Англии имела предысторию, многослойный и богатый фон: история, поэзия, старинные обычаи, прекрасные дома, пейзажи, древние постройки, дворцы, церкви, соборы. Неужели нельзя было каким-то чудом создать из всего этого богатства собственную жизнь, жизнь, которая восполнила бы скудость её личной участи? Если бы только она могла поговорить об этом с другом… с Лорой Тествэлли, в которой она нуждалась сейчас гораздо больше, чем когда-либо в школьные годы. Может, удастся уговорить Ушанта разрешить её старой гувернантке вернуться к ней?

Её мысли ушли так далеко от леди Дик и её забот, что она почти вздрогнула, услышав голос подруги.

– Ну, дорогая, как считаешь, что хуже – иметь любовника или долг в несколько сотен фунтов? Между тем я безнадёжно тебя шокировала, не так ли? Настолько, насколько могла бы пожелать даже твоя свекровь. Вдовствующей герцогине я не по нраву, знаешь ли. Боюсь, меня больше никогда не позовут в Лонглендс. – Леди Дик рассмеялась, поднимаясь и убирая свои растрепавшиеся кудри в пучок. Её лицо выглядело бледным и усталым.

– Ты меня не шокировала – только ужасно расстроила, потому что я не знаю, что я могу сделать…

– О, ну ладно, не лишай себя сна из-за этого, дорогая, – ответила леди Дик с ноткой горечи. – Но разве это не звонок к ужину? Я должна поторопиться, чтобы меня зашнуровали в мой вечерний наряд. Здесь не любят непунктуальность, не так ли? И чайные платья на ужин здесь не приняты.

– Кончита, подожди! – Анабель дрожала от осознания, что подвела подругу и не смогла убедить её понять почему. – Не думай, что мне всё равно – о, пожалуйста, не думай так! Наш образ жизни создает видимость, что я могу позволить себе любую прихоть, но Ушант не даёт мне много денег, и я не знаю, как их у него просить.

Кончита повернулась и посмотрела на неё долгим взглядом.

– Скупердяй! Ну да, конечно, и ты, похоже, ещё не научилась находить к нему подход.

Анабель залилась ещё более густым румянцем.

– Боюсь, я не слишком ловка в таких делах. Дай мне время осмотреться, разобраться… – Ей внезапно пришла в голову мысль, она сама едва понимала почему, что Гай Творт – единственный человек, которому она могла бы довериться в этом вопросе. Возможно, он сумеет подсказать ей, как раздобыть деньги для подруги. Она наберётся смелости и спросит его на следующий день.

– Кончита, дорогая, к завтрашнему вечеру я обещаю… – начала она и тут же оказалась в объятиях подруги.

– Двести фунтов спасут мне жизнь, дорогая, а пятьсот сделают меня свободной женщиной… – Кончита ослабила объятия. Её лицо снова озарилось бархатным румянцем, и она радостно направилась к двери. Но на пороге замешкалась и, вернувшись, положила руки на плечи Анабель.

– Нэн, – сказала она почти торжественно, – не суди меня, ладно? Пока сама не поймёшь, каково это.

– Каково – что? Что ты имеешь в виду, Кончита?

– Счастье, дорогая, – прошептала леди Дик. Она быстро поцеловала подругу в щёку, а затем, когда звонок к ужину прозвенел в последний раз, подхватила свои розовые драпировки и унеслась по коридору.