Буканьерки - Эдит Уортон

XXVI

На следующее утро после беспокойной ночи Анабель стояла у окна, наблюдая за мрачным наступлением дня. Рассвет пытался пробиться сквозь свинцовую мглу: каждая деталь, каждое связующее звено тонули в пелене дождевых облаков. «Вот она, Англия», – подумала Анабель. Не только английский пейзаж, но и сама английская жизнь была постоянно окутана дождевой завесой. Связи между этими людьми и их поступками по большей части были скрыты от Анабель; их взгляды, их обычаи, их язык таили в себе смысл, недоступный её пониманию. Иногда сквозь мглу пробивались мимолетные, далекие и нежные проблески света, но затем пелена непонимания снова сгущалась. Это было похоже на тот день в руинах Тинтагеля, день, когда она встретилась с Ушантом… Если оглянуться назад, сцена их встречи казалась символичной: в руинах и тумане… Влюблённые должны встречаться под ясным небом и ветвями, струящимися солнечным светом, как нимфы и герои Корреджо. «Земной рай», сказал бы Гай Творт… Эдемский сад, с которым не сравнится ни один другой сад…

Не так прекрасна Энна, где цветы Сбирала Прозерпина, что была Прекраснейшим цветком, который Дит Похитил мрачный; в поисках за ней Церера обошла весь белый свет[61].

Боли не было места в саду, где любовники Корреджо жили «свободные в своих невинных наслаждениях…». Мысль о том, что она вообще могла представить Ушанта в роли любовника – представить его, как и его мать, приемлющим наслаждения, – заставила Анабель улыбнуться, и она отвернулась от окна… То были мечты, а реальность заключалась в том… в чём? Прежде всего, ей нужно было раздобыть пятьсот фунтов для Кончиты, а после этого – подумать о собственном будущем. Она была рада, что у неё появилось какое-то активное и полезное дело, которым можно заняться, прежде чем снова вернуться к этой унылой проблеме. Всю свою беспокойную ночь она перебирала любые возможные варианты, как достать пятьсот фунтов. Идея посоветоваться с Гаем Твортом померкла ещё до первых проблесков рассвета. Конечно, он бы предложил дать ей взаймы необходимую сумму, но как она могла взять в долг у друга деньги, которые не видела никакой возможности вернуть? И всё же – к кому ещё она могла обратиться?

К вдовствующей герцогине? Она отмахнулась от этой нелепой идеи… как и от мысли о золовках. Как бы они были ошеломлены, как возмущены, бедняжки!

Сама Анабель и так вызывала у них недоумение: жена, не имеющая детей, герцогиня, которая ещё не вполне освоила обязанности камеристки королевы и даже не знала, что такое чилтернские сотни[62]! В глазах окружения Ушанта это выглядело так, будто он женился на дикарке…

Конечно, оставались её родная семья, сестра, подруги, Элмсворты. Анабель знала, что в головокружительных взлётах и падениях Уолл-стрит, которые дамам, как предполагалось, не принято понимать, мистер Элмсворт сейчас, что называется, «на коне». Скупка крупного пакета железнодорожных акций, хотя и казалась необходимой для развития другого направления, временно затруднила положение её отца и мистера Клоссона, и Анабель было известно, что Вирджиния уже безуспешно пыталась обратиться к полковнику Сент-Джорджу. Разумеется, если бедный полковник сократил выплаты девочкам, то лишь потому, что он был вынужден так поступить, – и казалось справедливым, что в первую очередь, когда бы это ни случилось, он бы помог Вирджинии, чей муж едва сводил концы с концами, выжимая деньги из обременённого долгами имения Брайтлингси, а не жене одного из богатейших герцогов Англии.

Один из богатейших герцогов Англии! Именно таким был Ушант, и, естественно, именно к нему должна была обратиться его жена при любых финансовых трудностях. Но Анабель не делала этого с тех пор, как произошло несчастье с Линфри, и, хотя она знала, что нужная ей сумма – пустяк для человека с доходами Ушанта, она была напугана так, словно собиралась выпрашивать половину его состояния.

Что касается остальных «девочек», Лиззи и Мейбл Элмсворт, то они вышли замуж за мужчин богатых, но без титула. А вот Вирджиния и бедная Кончита давно превратились в привычных заёмщиц и попрошаек. Деньги – вернее, их отсутствие – нависали над ними на каждом шагу, и они в совершенстве овладели большинством методов выуживания их из сопротивлявшихся мужей или родителей. Эта лондонская жизнь предполагала такие расходы, о которых и понятия не имели те, кто вёл свою рутинную жизнь на Мэдисон-авеню и в отеле «Гранд-Юнион»: придворные церемонии, Королевский Аскот, яхтенный сезон, приёмы особ королевской крови, огромные траты на охоту на фазанов, оленей и прочие виды охоты и, что немаловажно (как шептались), азартные игры и роскошь, царившие в избранном кругу, в который этих прелестных новоприбывших так радушно приняли. Вирджиния снова и снова объясняла Анабель, что если не соответствовать аристократическим стандартам этого ревностно оберегаемого круга во всём: в одежде, образе жизни и манерах, то своё место в нём не удержишь. Вирджиния говорила также о привилегиях, которыми она, прекраснейшая из новоприбывших, ещё не наслаждалась. Две беременности помешали ей выходить в свет, затем принц Уэльский надолго уехал в Индию, и, наконец, умер дядя её свёкра лорд Джон Брайтлингси. Лорд Джон, известный как единственный человек в Англии, который был более рассеян, чем его племянник, всё ещё отличался отменным здоровьем в тот день, когда забыл, как дышать. Семейный траур резко ограничил активность в Оллфрайерсе и в городе, и, хотя Кончита беззаботно пренебрегла соблюдением уединённого траура, Вирджиния вела себя с дотошным, хотя и сварливым приличием.

В декабре она наконец смогла принять приглашение в Марлборо-хаус. Но когда Нэн спросила о рождественской вечеринке, Джинни едко ответила: «Принцесса Уэльская приняла нас. А он был в другом месте». Озадаченное: «А какая разница?» натолкнулось на уничтожающий взгляд, который сестра так часто бросала на неё в детстве. «Ты маленькая глупышка!» – сказала Вирджиния сквозь зубы.

Анабель не желала ничего из того, за что боролись её сестра и подруги сестры; их нужды не будоражили её воображение, она была невнимательна к их намёкам, и они вскоре поняли, что, кроме редких случаев, когда она позволяла записать на свой счёт платье или несколько ярдов кружев, она мало чем могла им помочь. Именно просьба Кончиты впервые пробудила её сочувствие. «Ты не знаешь, что это такое, – сказала леди Дик, – любить одного мужчину и быть связанной с другим». И стена безразличия Нэн рухнула. Это было неправильно – несомненно, ужасно неправильно, – но это было по-человечески, это было понятно, это заставило её заледеневшее сердце растаять в мягком соучастии. «Наверно, любить не того человека менее грешно, чем вообще никого не любить», – подумала она, размышляя о