Конец света - Ребекка Уэйт

– Очень тяжело все это для вас. Вы хорошо ее знали.

– Я должна была сделать больше, – сказала Элинор, только теперь осознав, как мучит ее чувство вины.

– Что вы могли сделать?

– Мы все заметили, что она нездорова, еще в начале триместра. Надо было сразу бить тревогу, обратить больше внимания.

Почему же она этого не сделала? Она задавалась вопросом, как давно потеряла веру в себя, в свою способность влиять на развитие событий в своей собственной жизни и жизни других. Как долго сама себя приучала к пассивности и не поздно ли теперь переучиваться? Мэтью она сказала без всякой жалости к себе:

– Мне всегда хотелось быть совсем другим человеком. С силой воли.

Он не ответил сначала, и она решила, что ему неловко. Потом он сказал, подбирая слова:

– Я хорошо знаю, что такое слабость. Мне она свойственна. Вам – нет.

Она посмотрела на свои руки, сложенные на коленях. Потом снова заговорила:

– Мы до сих пор не знаем, чем была больна Диана. Скоро будет вскрытие, тогда, наверное, выяснится.

– Элинор, вы прочитали мое письмо?

Она заставила себя посмотреть ему прямо в глаза:

– Да.

– Спасибо, – сказал он. И добавил: – Я хочу перед вами извиниться.

– Не стоит…

– Стоит. Простите, что я вам врал.

– Ну… – произнесла Элинор и поняла, что не знает, как продолжить, что еще сказать. После всего случившегося у нее не осталось сил на возмущение его ложью.

– Я много о чем жалею из того, что произошло за последние годы. Да и за всю мою жизнь. Но я рад, что встретил вас.

Когда Элинор ничего не ответила, он продолжил:

– Мне нравится быть с вами. Очень нравится.

Она медленно выдохнула. Да, ей тоже нравилось его общество. Несмотря на то что его поймали на вранье, в Мэтью была странная искренность, которая ее трогала. Он всегда казался ей невиновным, и сейчас тоже, несмотря на тюремный срок.

– Может быть, вы поедете со мной? – спросил он. – В Лондон, в Брайтон, куда хотите. Мы могли бы пожениться. Конечно, если вы согласитесь. – И торопливо добавил: – Я знаю, что я не красавец, не слишком умен, отсидел. Не то чтобы мне есть что предложить. Все, что я могу обещать: я буду счастлив беседовать с вами каждый божий день, даже если мы будем всегда говорить одно и то же, снова и снова. И даже если не будем говорить ничего.

– Мэтью, вы же знаете, что у меня совсем нет денег, – сказала она мягко.

– И у меня. Но я найду работу – в пабе, в магазине, садовником. А может, даже агентом по недвижимости. – Он посмотрел ей в глаза. – Я никогда не хотел быть богатым, Элинор. Правда. Мне была невыносима несправедливость, и я повел себя как глупый ребенок. Я не повторю свою ошибку.

Она смотрела на него настороженно. Он сказал:

– Вы нравитесь мне больше всех людей, которых я встречал. Вот и все. Вы добрая, но в то же время насмешливая.

Насмешливая? Интересно, подумала Элинор, хоть одной женщине в истории человечества делали предложение за то, что она насмешливая?

– И даже если вы не захотите выходить за меня замуж, – добавил Мэтью, – я всегда буду вашим другом. Мы сможем друг другу писать. Если вы захотите.

– Захочу, – сказала Элинор. – Что до всего остального, я не знаю.

Школа может устоять, а может закрыться. Когда она пыталась представить будущее, то видела пустоту. Она сказала:

– Я подумаю.

По-видимому, он был благодарен и за это.

Ей казалось невозможным покинуть школу Св. Анны. Может быть, какой-нибудь будущий владелец здания, много лет спустя, обнаружит ее там, сидящую в трансе. А может быть, она обратится в дерево в Коллежском саду, прорастет корнями в землю. Пожалуй, понадобится кто-то покрепче Мэтью, чтобы выкорчевать это дерево.

Д-р Джеймс Холливелл

д-ру Джорджу Фишеру

26 ноября 1984, понедельник

Факс

Дорогой Джордж,

Ты, как всегда, не устаешь удивлять. Я не мог поверить своим глазам, когда ты вдруг предстал у двери в мой кабинет. Думал, у меня галлюцинация. Почему люди плачут? Неврологи и психиатры так и не смогли удовлетворительно объяснить это явление. Впрочем, ты повел себя очень деликатно и затолкал меня обратно в кабинет, пока никто не видит.

Спасибо за все, что ты сказал. Мне это небезразлично. И я рад, что ты смог посмотреть на результаты биопсии. Не знаю, ты притворился, что не удивлен (весьма в твоем духе), или действительно уже сообразил – но, в общем, вот так. Как не повезло бедной Диане. Как не повезло нам всем.

Когда ты ушел, мы с Рисом, Леманом, Стивенсоном и Тиллардом собрались на неотложное совещание в верхах. Стивенсон свяжется с Марком Бейкером. Я думаю, мы готовы. Я тебе вечером позвоню, расскажу, как оно.

Дж.

12

Собрания и заседания. Они теперь как будто вообще никогда не заканчиваются, думала Элинор, и на них постоянно обсуждают очередные дурные вести.

В среду отдел здравоохранения провел в актовом зале очередной брифинг. Аудитория состояла из учителей, девочек, управляющих и тех родителей, которые захотели прийти. И конечно, журналистов, как же без них.

– Очередной ад, – прошептала Вера, когда они с Элинор уселись в зале.

Вместе с мисс Кристи, которая встала, чтобы их всех поприветствовать, на сцене находились три врача: худой, печального образа человек из отдела здравоохранения, рядом с ним – молодой доктор Холливелл и темнобородый психиатр.

– Ему бы подстричься, – сказала Вера. – Или по крайней мере бороду сбрить. А то вылитый Йоркширский потрошитель.

Элинор начинала беспокоиться, что Вера будет так комментировать все собрание – греческий хор в одном лице. Шепот ее звучал вполне сценически, и Элинор чувствовала на своей спине взгляды из аудитории каждый раз, когда Вера открывала рот. Она попыталась предотвратить дальнейшие разговоры, кивнув, вместо того чтобы отвечать, но на это Вера отреагировала театральным шепотом:

– Это вы осмысленно киваете, Элинор, или у вас тоже начался тик?

Мисс Кристи ушла со сцены, поднялся мужчина из отдела здравоохранения. Он снова представился – доктор Стивенсон – и сказал:

– Мы наконец-то можем прояснить диагноз Дианы Фулбрук, трагически скончавшейся десять дней назад. Мы выражаем глубочайшие соболезнования ее семье.

Правильный человек для выражения соболезнований, подумала Элинор. Как из романа Томаса Харди: явно глубоко чувствует тщетность человеческого бытия, весь этот театр непрекращающейся боли.

– Теперь