Тайна поместья Уиверн - Джозеф Шеридан Ле Фаню

все их проказы срываются, они рыдают, поют псалмы, закатывают глаза и говорят: «На все воля Божья». «Здравствуй, смерть», — сказала крыса, когда капкан захлопнулся. Ну она плохая девка, оказалась дурной и вероломной, а Чарли был мягким, хотя и сумасшедшим, но его время вышло, а я был всего лишь безрассудным старым дураком, так они со мной и обошлись. Что же, время укрощает всех, и всем нам лежать в могилах… И каков мальчик? — спросил он. — Похож на Чарли?

— Ребенок спал, в комнате было темно, и я не рассмотрел, — на ходу выдумал Гарри.

— Темно или светло — один черт. Он сын Элли, и добро не появится от этого племени — никогда! Яблочко от яблони… А эта иностранная мадам, я слышал, клянется, будто она была замужем за бедным Чарли? А мне что? Мне все равно. Она в заточении, но если ее история правдива, то у мальчика нет шансов, а его матери, прости ее Господи, не стоит беспокоиться об Уиверне и желать мне смерти, чтобы путь для ее сына был свободен. Тогда бы ты занял мое место, получил бы ключ от подвала и сидел в моем кресле. Этой мадам… как ее там?., ван Трамп или как-то так… мешает ребенок, как я понимаю, и вы все будете сражаться, пинаться и кусаться в Канцлерском суде… А мне какая разница, кто выиграет, а кто проиграет? Абсолютно никакой, и если ты думаешь, что я потрачу деньги на суд, чтобы прояснить дело, которое меня не касается, то ты сошел с ума… Я не поддерживаю никого из вас и не потрачу ни шиллинга… Мне наплевать. Деритесь прямо на моей могиле, и пусть сильнейший заберет Уиверн, но эта грызня обойдется в круглую сумму. Ты продашь рубашки и штаны, ты влипнешь и не сможешь выбраться. Подготовка — половина работы…

Старик хихикал и мотал головой, рассуждая о грядущем скандале.

— Не щадите друг друга ради меня. Пусть Уиверн достанется сильнейшему. Я не буду вмешиваться, обещаю. Какое мне дело до других людей?

Потом он немного успокоился и позвал слугу.

— Сделай еще кувшин, Том, и побольше. И принеси стакан для себя. Хлеб бедняка кормит богача, так что я угощаю. Ишь ты, наследник в усадьбе Карвелл, ни больше ни меньше! Ну я достаточно — и слишком много — нес на своих плечах. А Элис… Она хитра, эта Элис. Она найдет дураков, которые ей помогут. С меня хватит — она плохая девчонка. Взгляни на клавикорды, на которых она играла, — он указал на пианино, — я заказал их из Лондона, чтобы девка бряцала мелодии, сколько захочет. Мне надо расколотить инструмент и сбросить в реку, только так она поймет, что она мне безразлична. Повернулась ко мне спиной, когда ей этого захотелось, но и я не повернусь к ней лицом, когда она пошла ко дну. Бесстыжая девчонка, нет в ней ума, а ведь говорят: краса до венца, а ум до конца. Все, хватит. Больше мне сказать нечего. Бери свечу, если хочешь спать, и отправляйся в кровать. — С мрачным видом он кивнул, отпуская сына.

Тут вошел Томас Рук с пуншем.

— Отлично, Том, это прогреет кишки и мне, и тебе.

Сколько ты уже здесь? Всегда в Уиверне, всегда с семьей. Уже шестьдесят лет, я подсчитал, Том. Я помню тебя в нашей ливрее, изабелловой и синей — старые цвета. Сейчас они не знают такого названия — изабелловый, говорят «лососевый». Раньше мы часто встречали Рождество, помнишь? Думаю, больше не будем. Моя сага почти закончена, немного до конца. Сейчас неплохое время, Том, не нам жаловаться: мы получили свое, а после сыра остается только дырка, как говорит народ. Бери стакан и садись, Том. Я лучше выпью стакан с тобой, чем дюжину с моим сыном Гарри — жалким негодяем! Разве он не подлец, Том? И он не Фэрфилд, так ведь, черт тебя дери?

— Я бы так не сказал, сэр. Он высокий, красивый мужчина, ваша порода, и мастер Гарри может выпить с вами как истинный джентльмен.

— Как животное, ты хочешь сказать. Он никогда не расскажет тебе хорошую историю, не посмеется от души, и оттого, что он пьет, у него только кожа портится. Он не вспыльчивый, не отважный с пьяных глаз, как мы, Фэрфилды, в нем нет добродушия, Том, он скуп и хитер. И когда он пьет, черт возьми, он всегда следит за собой. Прямо как его мать: она была скрягой, и сын весь в нее, жмется продать и жмется купить. Ненавижу его трезвым, Том, и ненавижу пьяным. Давай сюда стакан, старик, это лучший пунш, что ты сварил. Держи стакан прямо, не разлей, дурак! О чем это я? Старое отжило свое, Том, мир меняется, и дряхлую собаку не научишь новым трюкам. Наверное, и сейчас неплохо, но я этого не вижу, а старики путаются под ногами, так было всегда, и для нас ничего не меняется. Мы, Фэрфилды, были храбрыми парнями, но в Уиверне после меня таких уже не будет. Помню, когда я был мальчиком, на ярмарку Уиверна съезжались лорды и леди в шелках и атласе со всей округи, кто-то верхом на лошадях, кто-то в каретах, чтобы посмотреть на бои за пояс и на фехтование на посохах. Это было отличное время, Том, и Фэрфилды всегда были победителями, и… какой это был год? Да, за неделю до того дня мне исполнилось двадцать, то есть шестьдесят четыре года назад, когда я бросил Дика Даттона через плечо и сломал ему ключицу, а Даттон считался лучшим, кого сюда привозили, и Мэг Уикс — помнишь Мэг Уикс с карими глазами? — видела это… Но борьбы больше нет, и в округе не осталось ни одного человека, кто бы мог отличить боевой посох от цепа. И когда я отправлюсь на свое место на кладбище, в Уиверне больше не будет истинного Фэрфилда, ибо я не считаю таковым Гарри. Он не Фэрфилд, ни в коем случае, и никогда им не был. В Чарли это было, в красавчике Чарли. Он был во многом похож на меня, да. А капитан Джолифф умер на следующий день после того, как ему прострелили руку в Тьюксбери — всего двадцать лет назад — за то, что он плохо сказал обо мне. Старина Мортон прочитал это, как он сказал, в лондонской газете. Но Чарли больше нет, и… встань, Том, и налей нам еще по стаканчику — мы выпьем за него.

Томас