Сны наяву - Лора Хэнкин

40

2018

То интервью встает перед моим внутренним взором, четкое, как тогда, когда я его увидела: камера показывает крупным планом Ноа и его беспокойно постукивающую ногу. Я подумала, что он нервничает, потому что журналистка загнала его в угол. Но он нервничал потому, что запускал движение огромного процесса.

Он развалился на диване, волосы растрепаны от того, что он их теребил. Мне хочется одновременно съездить ему по морде за то, что он так поступил со всеми нами, и одновременно я испытываю глубокую благодарность к нему. За последний месяц я столько пережила – и хорошего, и плохого. Нечто, что дремало во мне, и, возможно, даже умирало, вернулось к жизни.

– Ноа, да блин!

– Я знаю. Извини. Я думал, что возрождение группы может стать хорошим шансом для нее. Подарком. Но теперь, глядя на сценарий и общую подготовку к шоу… Возможно, я подверг Саммер унижениям. Снова. И, возможно, я действительно сделал это в моих собственных корыстных целях.

Его рассеянный взгляд блуждает по комнате, пока внезапно не упирается прямо в меня. Ноа тяжело сглатывает.

– Пожалуйста, скажи мне правду. Я – плохой парень?

Я хочу сказать ему правду. Но я больше не уверена, что это правда.

– Не знаю, – отвечаю я в конце концов. – Но, думаю, точно не хороший.

У Ноа опускаются плечи, он быстро-быстро моргает.

– Я пойду.

Я собираю вещи, оставляя его валяться на диване. Уже взявшись за ручку двери, внезапно поворачиваюсь в нему.

– Знаешь, ты мне тоже причинил боль. Когда принялся целовать меня после нашего финального выступления.

– Что?

– Ты знал, что нравишься мне, так? Я знала, что ты захотел меня только потому, что кто-то другой разбил твое сердце, и почувствовала себя последним дерьмом.

– Не знаю, что сказать. Я думал, что в ту совершенно адскую для нас ночь мы оба пытались почувствовать себя чуточку лучше.

Я качаю головой:

– И что самое обидное, когда я отказалась переспать с тобой, ты перестал быть мне и другом. Как будто наша дружба ничего не значила для тебя.

– Но она значила, – говорит он, глаза у него покраснели. – Значила. Мне очень жаль.

Я так долго искала прощения, что позабыла – я тоже могу дать его. Но я не говорю ни слова. Я просто выхожу в ночь, растерянная и смущенная больше, чем когда-либо за последние лет десять. И все, что мне было нужно, находится в моем кармане – в памяти телефона.

41

2018

Следующая репетиция проходит так, как будто мы все нажрались снотворного перед тем, как явиться на нее. Мы не путаем движения в танце, вовремя подаем реплики, но глаза у всех пустые. Лиана кривится каждый раз, произнося очередной панегирик своему «замечательному мужу». Когда Саммер чисто, но без всякого воодушевления поет «Бабочку», Лиана смотрит в пол. Ноа слегка зеленоват. От похмелья, в основном, но в целом у него вид человека, который предчувствует крупные проблемы. Его очаровательная улыбка тоже куда-то подевалась. Их поцелуй с Саммер (Майкл, по крайней мере, написал для них эту сцену, как и обещал) – быстрый и болезненный. Саммер полностью забила на идею приворожить Ноа, и, хотя между ними по-прежнему проскакивает какая-то искра, теперь это не доброе волшебство, а колючая и злая магия.

После первого прогона, когда Майкл дает какие-то указания хору, Саммер садится рядом со мной:

– Как вчера все прошло?

– Я сделала запись.

Саммер хрипло, как будто ее ударили в живот, выдыхает, поворачивается ко мне.

– На ней все, что нужно? – вскинув брови, спрашивает она.

Я киваю:

– Тебе стоит послушать. А… ты как?

Она обхватывает себя руками, все ее тело жесткое, напряженное.

– Я в порядке.

Она перестает обнимать себя и пожимает мне руку, пусть и очень быстрым движением.

– Но спасибо тебе за поддержку.

И вот, на обеде, когда Лиана отправляется немного размяться, мы с Саммер пробираемся в примерочную. Я ставлю свою сумку на пол, достаю телефон и наушники, но тут заходит Гарриет с нашими платьями из кожзама, которые едва не довели нас всех до нервного срыва несколько недель назад.

– Не обращайте на меня внимания, – говорит она и начинает аккуратно их развешивать на вешалках.

Платья все такие же обтягивающие, но, чудо из чудес, вырезы на талии исчезли. Мы с Саммер переглядываемся и уходим в туалет.

Мы устраиваемся у раковины, я вставляю наушники и подаю ей свой телефон. Она начинает вставлять наушники в уши, но останавливается на полпути.

– Я много раз представляла себе этот момент, а теперь боюсь слушать, что он там наговорил, – произносит она. – Удивительно, правда?

– Слушай, я могу выйти, послушаешь запись в одиночестве. Он там действительно говорил кое-что… может быть, тебе тяжело будет это услышать.

– Да, я бы лучше одна послушала, – кивает Саммер.

Я возвращаюсь в примерочную, притворяю за собой дверь и вижу, как Гарриет копается в моих вещах. Пока нас не было, моя сумка упала, и из нее все высыпалось на пол. Не испытывая, судя по всему, ни малейшего стеснения (о том, что такое «личное пространство» или «приватность», Гарриет, по-моему, вообще не в курсе) она укладывает обратно в сумку зарядку для телефона, мои тампоны, по-хозяйски распихивая их в разные отделения. Гарриет всегда была педантичной до ужаса, ее страшно бесило, когда мы разбрасывали в примерочной свою косметику и прочее мелкое барахло.

Я откашливаюсь. Гарриет поворачивается ко мне и успокаивающе поднимает руки.

– Хорошо, хорошо. Если ты хочешь, чтобы в твоих вещах царил полный бардак, я их так и оставлю валяться.

Догадка осеняет меня. Было бы очень здорово повесить вину за похищение дневника на кого-нибудь другого – это отвело бы подозрения от меня! То, как вела себя Гарриет, когда содержание дневника было обнародовано… Мы все впали в прострацию, Майкл и тот растерялся, а она спокойно все уладила. Как будто была готова этому, как будто она уже знала об утечке информации.

– Ты наводила порядок в наших вещах, как всегда, – говорю я, не успев додумать мысль до конца, – и нашла дневник Саммер, верно?

У Гарриет глаза на лоб лезут:

– Что?

– Он был украден здесь, в гардеробной.

Гарриет ошеломленно фыркает:

– И ты думаешь, что я… Зачем бы я стала это делать?

– Потому что за него можно было выручить кругленькую сумму, – говорю я. – Кроме того, ты же нас терпеть не могла. Все эти мерзкие твои комментарии по поводу каждого грамма на наших телах, который казался тебе лишним…