Не плачь, ястреб - Евгений Адамович Суворов

– Что будем делать? – спросил Сухарев. – Илья Иннокентьевич, ты знаешь человека, тебе и последнее слово.

– У нас даже заявления не было, – сказал Илья. – Поговорили и разойдемся.

– Заявление будет, – сказал Иван. – Хоть сейчас могу написать. Только продиктуйте.

– Подумай, Иван Захарович, хорошенько. Куда торопишься? Успеешь отдать.

– Неужели я стал бы предлагать такие деньги не подумавши? Илья Иннокентьевич, ведь ты меня знаешь.

Все трое долго молчали. И деньги брать не хотели, и резко отказывать нельзя было.

– Надо кончать разговор, – сказал Илья, – Ивана мы все равно не переспорим. – И он первым поднялся из-за стола.

20

Наталья видела, как Иван зашел в ограду, но продолжала полоть гряду в маленьком огороднике. Иван сидел на крыльце и ждал, когда подойдет Наталья. По тому, как долго она не вылезала из огородника, – когда уже не полола, а просто так сидела на низком колодезном срубе, – Иван понял: сестра не хочет с ним разговаривать. Он поднялся с крыльца и как ни в чем не бывало пошел в огородчик. По мере того как Иван все ближе подходил к Наталье, она все больше поворачивалась в его сторону, и, когда он остановился в двух шагах от Натальи, она отвернулась и стала смотреть в колодец – как будто хотела броситься туда, только бы не видеть Ивана.

– Здравствуй, сестрица, – сказал Иван каким-то не своим голосом, как будто охрип, накричавшись в лесу, или был после болезни.

Наталья, съежившись, продолжала сидеть на краю колодца и не знала, что сказать Ивану.

– Братец нашелся, – едва выговорила она, поднимаясь со сруба. – Ты хуже чужого…

Наталья больше не могла говорить и чуть не бегом кинулась в избу. Иван пошел следом за нею, старательно, как у себя дома, закрывая за собой едва живые скособочившиеся воротца. Пока шел до крыльца, ему казалось: Наталья закроется и не пустит его. Стоял на крыльце и, как ни хотел, а не мог обидеться на сестру: нелегко ей живется с оравой детей… Пусть посердится…

Двери в сенях распахнулись, на секунду мелькнуло Натальино лицо, исчезло, из глубины сеней раздался ее недовольный, плачущий голос:

– Зайди. О чем ты опять думаешь?

Наталья подала ему стул. Он сел. Только сейчас она получше разглядела Ивана.

– Если б могла, пошла бы к Сухареву. Не знаешь, как такую ораву одеть и накормить, а ты такие подарки делаешь. Да я бы за тысячу молилась на тебя!

Наталья не смогла по-настоящему отругать Ивана и только испуганно взглядывала на него – пыталась понять: что с ним?

– Ишь обрадовались. Пойду в сельсовет завтра, я этого так не оставлю!

– В сельсовете все и решали, – как можно миролюбивее сказал Иван.

Наталья сделала резкое движение в сторону Ивана, как будто хотела его ударить.

– Кто тебя звал в сельсовет?

– Сам пошел, – спокойно ответил Иван. – Что я, не могу своими деньгами распорядиться? Ты, Наталья, так говоришь, как будто я твои деньги решил отдать.

– Дурень! Тебе два хороших слова сказали, ты уши и развесил…

Иван не согласен с Натальей: он нисколько не сомневался в том, что поумнел за последнее время.

– Государству надо помогать. Я хоть поздно, да понял, а вы никогда не поймете. Это я, Наталья, не про тебя, а про других говорю, кто хочет работать поменьше, а получать – побольше. Для страны такие люди, Наталья, самые вредные. Что я, неправду говорю?

Раньше Наталья не слышала от Ивана таких грамотных слов и сейчас никак не хотела ему верить. Другое дело, от лектора услышишь, от бригадира или от председателя, а от Ивана, которого пол-Шангины чужаком считали, только что в глаза стеснялись сказать… Это другие стеснялись, а Наталья сколько раз говорила, да что толку: с Ивана как с гуся вода! Отряхнется, и опять за свое…

– Свихнулся мужик, – отвернувшись от Ивана и как бы сообщая об этом еще кому-то, сказала Наталья. – Ты и молодой-то был… Говорят люди, что у Ивана с головой что-то неладно… Я не верила, а теперь вижу: так оно и есть. Подожди-и-и, – пригрозила Наталья, – еще не раз прибежишь, несмотря что мы такие бедные, а ты такой богач. Мы жили без твоих денег и проживем, а ты, как состаришься, вот я тогда на тебя посмотрю, как жить будешь, когда некому будет кусок хлеба подать.

– Не кипятись, Наталья… Считай, что их у меня не было. Ведешь себя так, будто эти десять тысяч у меня в кармане… Родная сестра, не разобравшись, кричит, Марья узнает – крик поднимет…

Наталья, вся скривившись, выслушала Ивана, как-то уж очень нервно оглянулась на ребятишек, заглядывавших в окна и что-то кричавших.

– Что ж мне, хвалить тебя? За что? – Она вскочила со стула и прогнала с завалинки ребятишек, корчивших рожи в окнах. Из старой хозяйственной сумки Иван достал огромный кулек с конфетами и пряниками. Десять тысяч и – кулек с конфетами и пряниками… Наталья не выдержала, схватила Ивановы гостинцы и выкинула в помойное ведро.

– Кто же так делает? – Иван покачал головой. – Грех тебе будет, Наталья.

– Я не святая, греха не боюсь.

Ничего другого Иван не ждал от родни и все-таки обиделся: думал, что Наталья лучше будет с ним разговаривать.

– Что нос повесил?

Наталья хоть и сердилась на брата, а нашла в себе сил предложить ему пообедать.

– Нет, сестра, я у чужих пообедаю…

Правильное у Ивана было размышление: не ходи к родне – и все хорошо будет, и наперекор себе пошел… Не верил самому себе? А кому же тогда верить – черту лысому?! Не один раз ловил себя на том, что правильно он подумал, так и надо делать, а сам возьмет и наоборот сделает… Как будто бес подтолкнет!

21

Иван нигде не появлялся. Ему казалось: вот-вот начнут заходить к нему и шангинские, и бабагаевские, и с других соседних деревень…

Но никого не было.

И он свыкся с мыслью, считал, что так и должно быть, что никого нет. И сам же объяснил, почему он так считает: не хотят хвалить Ивана.

Только он так в последние два дня стал думать, как остановилась возле его дома легковая машина. «Председательская!» – узнал Иван, выйдя за ворота.

Шофер, Иванов родственник, остался сидеть за рулем – он и теперь не хотел признавать Ивана. На это Иван не обратил особого внимания: свои могут сердиться, на то они и свои… А вот где председатель колхоза, почему не видно в кабине Георгия Алексеевича? Много