Не плачь, ястреб - Евгений Адамович Суворов

ли надо времени? Заглянул бы всего на одну минуту: поздоровался бы, и – не надо ни о чем говорить – пожалуйста, до свидания! Это для чего Ивану нужно? Чтобы тот же Иванов родственник, который сидит сейчас в чужой машине, как в своей, – Димка, сукин сын, такой молодой, а занозистый, – чтоб он понимал, что к чему, и не думал, что все это для него бесплатно свалилось!

Племянник в долгу не оставался и про себя костерил дядьку за все сразу: за то, что у него много денег было, и за то, что денег теперь не будет…

На заднем сиденье, за спиной шофера, величественно возвышалась главный врач участковой больницы Анна Афанасьевна Дубровина. Несмотря на свой высокий рост и давным-давно пенсионный возраст, она довольно-таки ловко выбралась из машины и с какой-то для самой себя неожиданной стремительностью двинулась к Ивану, как будто хотела тут же спасти его от чего-то. Ему непонятно было, как главный врач только что помещалась в маленькой машине?! Из Дубровиной бы получилось три Ивана, не меньше! Он мигом убрал сутулость, подтянулся и, не теряя важности, с удовольствием смотрел на Анну Афанасьевну, с которой у него были хорошие отношения. Она не жалела для него самых новых и самых лучших лекарств! И вообще у Ивана доверие к степенным, крупным людям… Он понял: председателю некогда, и Анна Афанасьевна, по его просьбе, приехала узнать о здоровье Ивана. Что ж, это приятно…

– Иван Захарович, ставь самовар! – весело проговорила Дубровина.

– A y меня все готово! – по возможности тоже весело ответил Иван.

Он редко когда пил чай из самовара – возни много! – а сегодня как будто чувствовал – разжег самовар! Такие совпадения у него бывали.

– Ждал меня? – спросила Дубровина.

Иван опять ссутулился, как будто вспомнил что-то неприятное, и, выжидательно взглядывая на Дубровину, ответил глуховатым голосом:

– По правде сказать, подружка, каждый день на дорогу смотрел…

Никакой шутки в Ивановых словах не было, а главный врач засмеялась.

Ему почему-то легко было разговаривать с Дубровиной: от одного разговора с ней Иван делался здоровее! Сколько раз замечал: дома и в дороге забивает кашель, в правом боку покалывает, но только переступит порог кабинета Дубровиной, кашель и покалыванье исчезают! Отойдет чуть подальше от больницы – все начинается снова!

Иванов племянник, недовольный тем, что главный врач разговаривает с Иваном как с нормальным человеком, уехал на берег Индона. Анне Афанасьевне он неинтересен: сейчас не уважает старших, а что дальше с него будет? Не забыть сказать на обратном пути, что так себя молодые люди не ведут: даже не поздоровался с дядей… Чем Иван Захарович плох: трудолюбивый, умный, вежливый, лишнего никому ничего не скажет, И посмеется, копия надо… Не пьет…

За чаем Дубровина сказала:

– Напугал ты, Иван Захарович, своим отсутствием!

Иван недоверчиво покосился на Дубровину.

– Кого это я, интересно, напугал? Нет меня и нет – пора бы и привыкнуть.

Анна Афанасьевна отклонилась от стола, чтобы не видеть свое изображение в самоваре, о чем-то вздохнула.

– Иван Захарович, я бы от страху убежала с заимки… В какое окно ни посмотришь, везде – лес… На каждом дереве вороны сидят, каркают… Зимой, ты сам рассказывал, волки к дому подходят… Мне кажется, Иван Захарович, вот сейчас они в сенях стоят…

– Красивое место не бывает страшным, – сказал Иван, подсыпая в тарелку самой спелой брусники, только вчера принесенной из лесу.

– Красиво там, где люди, – сказала Анна Афанасьевна. Она ела бруснику без сахара, настолько ягоды были сладкие, и старалась не пропустить ни одного Иванова слова, как будто каждое его слово так же, как ягоды, неторопливо пробовала на вкус.

– Да не присматривайтесь вы ко мне, Анна Афанасьевна, здоров я!

– Вижу, что здоров…

– А в чем тогда дело, Анна Афанасьевна?

– Люди сомневаются, – положив ложечку на стол, сказала Дубровина.

Иван коротко махнул рукой и так же коротко и энергично проговорил:

– Людям не угодишь.

– Иван Захарович, неужели и в самом деле не жалко денег? Неужели душа не болит и сердце не ноет?

– Я же сказал, нисколько. – И добавил: – Марья с ягод идет, – В его голосе прозвучала едва уловимая тревога. Анна Афанасьевна – смелейшая женщина в Бабагае – и то немного испугалась, когда Иван сообщил об этом.

– Где она? – спросила Дубровина, поднимаясь из-за стола. – Хочу посмотреть на Марью.

– А зачем на нее смотреть? Ходит, как все люди, на двух ногах.

Наверное, в десятый раз Анна Афанасьевна оглядела бедную обстановку в избе, подивилась, как так можно жить в наше время – с деревянными гвоздями в стенах! – и сказала, оглядываясь на окно, выходившее на берег Индона:

– Честное слово, Иван Захарович, как посмотрю на тебя, о Марье подумаю, и меня от чего-то страх берет… Особенно когда в избу зайду…

– Это, Анна Афанасьевна, с непривычки. Мне в чужих домах тоже не по себе делается…

Иван сидел с хмурым лицом, чуть-чуть согнувшись, и смотрел только перед собой: может, обиделся на Анну Афанасьевну, что плохо про его дом сказала, а может, на себя за что-нибудь? Ивана сразу не разгадаешь…

– Мне все время кажется, Иван Захарович, что вы тут не в свое удовольствие живете, не красотой любуетесь, а добровольную каторгу в лесу отбываете… Как будто провинились и сами не знаете, перед кем?! Не обижайся, Иван Захарович, я ведь правильно сказала.

Иван медленно отклонился от стола и, не меняя выражения лица, ответил:

– Я не обижаюсь…

Анна Афанасьевна стала смотреть в окно, но нигде Марьи не видела.

– Да где она, Иван Захарович?

Иван засмеялся.

– А ты ее не увидишь?

– Почему?

– Она по краю леса идет – за деревьями! Там по болотцу – дорожка.

– Да зачем ей идти по воде, когда на поляне сухо и дорожек сколько хочешь?!

– Такой характер, – как-то уж очень загадочно ответил Иван, оставаясь сидеть за столом.

Анна Афанасьевна стала ждать, когда Марья перед домом выйдет на поляну. Но сколько она ни стояла у окна, Марья ни разу так и не промелькнула за деревьями. И на поляне не появлялась.

– Она что, людей боится? – не отходя от окна, спросила Дубровина.

Иван не торопясь вылез из-за стола, походил по избе, как будто что-то искал и не мог найти, сел около плиты на широкую сосновую чурку и с какой-то ненужной веселостью сказал:

– Марья не хочет видеть ни своих, ни чужих! Издалека еще посмотрит, когда идет кто-то или едет… Она, считай, всех видит, а ее – никто. Что правда, то правда, прятаться она