Не плачь, ястреб - Евгений Адамович Суворов

– Они только у меня находились, – пояснил Иван. – Да и то не у меня, а в сберегательной кассе…

– Когда ты это придумал, Иван Захарович?

– Я над этим думал всегда. Но также будет правда, что я это придумал недавно.

Михаил Александрович вздохнул, не зная, как поступить с Иваном.

– Чего ты пригорюнился, Михаил Александрович? Не ладится что-нибудь?

Михаил Александрович смотрел не на Ивана, а куда-то дальше, и на миг Ивану показалось, что он здесь лишний. И в это время очень неприятная мысль коснулась Ивана: пока молчал о деньгах, интереснее все было, значительнее, казалось, что деньги у него из рук выхватят, только он заикнется, и вот, оказывалось, что еще выяснять будут, почему он отдает, из каких соображений, а уж потом решат – взять или не взять. И здесь придется поволноваться! Праздник, о котором мечтал Иван, не получался! Как будто он не свои деньги предлагал, а краденые! Что-то напутал Иван в самом начале и теперь никак не распутать… Один узел развяжешь, а два появятся!

– Михаил Александрович, домой к тебе, наверно, много людей приходит? – Иван тут же пояснил, почему он об этом спрашивает: – Ты человек немаленький – главный бухгалтер такого колхоза!

– Приходят в бухгалтерию, а сюда – зачем?

– Ну, вот я же пришел?

– Ты – другое дело. Таких, как ты, Иван Захарович, у нас больше нет.

– Это я и сам знаю, что нет. – Иван вздохнул, как будто сожалея о том, что вот, плохо ему, что таких, как он, больше в колхозе нет.

– А надо, Иван Захарович, чтобы таких, как вы с Марьей, больше было. Только не совсем таких, как вы…

– А чем мы плохие?

– Об этом, Иван Захарович, вы с Марьей не хуже меня знаете…

– Знаем, – ответил Иван, – и не согласны с этими разговорами.

– Сейчас никого ничем не удивишь… Вот я и думаю, Иван Захарович, стоит ли отдавать деньги? Съездил бы на юг на курорт, здоровье поправил.

– Думаешь, все-таки привязалась ко мне болезнь?

– Ты же сам говорил…

– Так это я простывал! У меня, по-моему, что-то другое…

– Вот бы тебе профессора и сказали.

– Не скажут ни за какие деньги! Я пробовал.

– Еще раз попробуй. Бывает, что болезнь глубоко прячется, сразу и профессор ничего не заметит. При твоих-то деньгах и в Москву можно съездить…

– Денег на пустяки не хочу тратить. Я здоров. Так иногда что-то делается… вроде как душа болит, – так это, может, и не болезнь… А если болезнь, то неизлечимая.

– Может, и болезнь… – задумчиво проговорил Михаил Александрович. – А иногда мы сами себе придумываем болезнь… и потом не можем от нее отвязаться…

Пришла Соня.

– Вы что, как пьяные, сидите, а ни одной рюмки не выпили?

Иван засобирался домой.

– Оставайся ночевать, – пригласил его Михаил Александрович.

– Пойду, – озабоченно проговорил Иван и в дверях стал надевать кепку.

Вмешалась Соня:

– Что у тебя – семеро по лавкам, что так торопишься?

– Надо идти, – сказал Иван.

И ребятишки были рядом, во все глаза смотрели на Ивана, и Соня, и Михаил Александрович, а он вроде как один стоял в большой комнате: в ярком свете электрической лампочки поблескивает белая щетина на щеках и подбородке, и оттого, что щетина белая, Иван кажется слабеньким, и непонятно, как он один ночью пойдет в такую даль.

– Темень, – сказала Соня. – Волки встретят.

– Ночью хорошо идти, не жарко, – ответил Иван, продолжая о чем-то думать.

За столом, с краю, готовый подняться и проводить Ивана, но также готовый и оставить его ночевать, сидел Михаил Александрович.

Соня, не зная, как еще приглашать Ивана, думала: «Мог бы утром, чуть свет, подняться, доехал бы с кем-нибудь… А он – ночью… Надо же так привыкнуть к лесу…»

– А волков я даже зимой не боюсь: у меня с ними дружба! – сказал Иван ребятишкам.

Зимой сколько раз по ночам видел, как, поблескивая огоньками глаз, они бежали за ним вдоль дороги по лесу, и он знал: свои волки не тронут!

Иван бы с удовольствием остался переночевать у Михаила Александровича, но нельзя надоедать другу!

Михаил Александрович вышел проводить Ивана.

– Как же с деньгами быть? Когда можно отдать? – спросил Иван.

– Недели две подумай.

– Два дня, – сказал Иван.

– Хорошо, два дня.

– С утра мне появиться в Бабагае или с обеда?

– С обеда, – посоветовал Михаил Александрович. – Я поговорю с председателем…

– Без него не обойдемся? – спросил Иван.

– Нет.

– Думаешь, не возьмет?

– Все может быть, Иван Захарович…

Скоро темнеющая фигурка Ивана исчезла за углом дома Мельниковых в проулке, по которому через мост шла дорога в Шангину. Михаил Александрович постоял за воротами, прикинул, что Иван идет сейчас по глубокой низине в густом тумане, когда дороги совсем не видно, и кажется, что обязательно с кем-нибудь столкнешься или что заносишь ногу над пропастью…

16

Заподозрила Марья, что Иван что-то от нее скрывает, и по одним только ей понятным и видимым приметам старалась определить, что он задумал. Идти в деревню и узнавать, почему Иван не такой сделался, она не хотела: люди ей не помощники, они самое главное скроют, а может, самого главного и не знают, – Иван не из тех, кто кому попало все расскажет.

Иван не проговаривался ни одним словом, не сердился на изучающие Марьины взгляды, и она терялась: ни разу Иван ей не сказал: «Чего смотришь, милка? Чего уставилась?» Ни разу не раскипятился, как это бывало раньше, ни разу не обозвал, и это ее настораживало. К его коротким сердитым выпадам она привыкла: ругался Иван – все идет хорошо; молчал – что-нибудь плохо…

Иван вставал в пять утра, а сегодня изменил своему правилу: не слышно Ивана, как будто нет его дома, и Марья проснулась. Спал Иван, повернувшись лицом к стене, как будто сердился за что-то на Марью. Как только Марья поднялась с кровати, он, не просыпаясь, повернулся на другой бок, и теперь хорошо можно было разглядеть его лицо. Иван что-то забормотал во сне, Марья наклонилась к нему, прислушалась.

– Что ты сказал, Иван?

Иван на вопрос не ответил.

Марья отступила от кровати и продолжала всматриваться в его лицо и прислушиваться – может, скажет что-нибудь? Что-то не дает Ивану спать, с кем-то он «борется» во сне… Она приказала себе идти на улицу и расколоть полено, а ноги как будто приросли к полу.

Иван проснулся и увидел: Марья, накинув поверх ночной рубашки телогрейку, выходит в сени, в руках