Алое небо рассвета - Элизабет Лейрд

не умел, но мне удалось научить его целоваться. На это понадобилась уйма времени. Вы даже не представляете, как трудно научить маленького человечка целоваться. Почти неделю он тренировался сжимать губы, еще неделю – прижимать их к моей щеке, и еще две недели ушло на собственно поцелуй. Месяц упорного труда. Но, когда у него в первый раз получилось, я была страшно горда и счастлива, у меня в голове будто вспыхнули звезды. А Бен и вовсе с ума сошел от радости. Он понял, что молодец. Безостановочно смеялся и размахивал ручками. В одном доктор Рэндалл оказался прав в ночь, когда Бен родился. Со смехом проблем не было. Смеяться Бен умел.

Хотя потом я пожалела, что научила брата целоваться. Я захотела научить его чему-нибудь другому. Дело в том, что, когда Бен осваивал какой-либо навык, он начинал применять его снова и снова, не мог остановиться. Ему никогда не надоедало. А целоваться с Беном были готовы только мама и иногда папа. Даже мне пришлось признать, что губы у него более влажные, чем у большинства людей.

–По-моему, это мерзко, – высокомерно фыркала Кэти. – Я вообще не понимаю, как ты терпишь, когда тебя так слюнявят.

Еще недавно я бы как следует пнула Кэти за такие слова, но из детских стычек я уже выросла. К тому же я поняла, что бедняжка страдает от ревности. А я знала, каково это. Я понимала, что чувствует человек, когда видит, что лучшая подруга теперь дружит с какой-то сопливой подлизой. Да, для Эммы это самое точное описание. Из всех эпитетов, которые я постоянно для нее подбирала (особенно перед сном), «сопливая подлиза» получилось самым удачным – изящно сформулировано и точно отражает суть. Это звучало убийственно, бросить ей такое в лицо я бы не решилась, но в запасе фразу держала. Придет время, и с Эммой я расквитаюсь.

Я раскусила ревность Кэти, когда однажды та начала на меня кричать:

–Со мной ты никогда не играешь, как с Беном! Что мне для этого надо сделать? Стать инвалидом, да?!

Я собралась было разорвать ее на клочки, но потом вдруг все поняла, и меня охватило чувство, будто мне было лет пятьдесят.

Я снисходительно посмотрела на нее и ласково произнесла:

–Ну, Кэти, не ревнуй. Разумеется, я тебя тоже очень люблю.

Но бедный ребенок разозлился еще сильнее. А я старалась этого не замечать. Самой себе обещала, что когда-нибудь устрою для Кэти что-нибудь реально крутое, типа, мы пойдем и съедим по гамбургеру или я дам ей послушать мою золотую коллекцию записей «Битлз». Но я все время это откладывала. Проблема была в том, что я чувствовала себя виноватой. Бен на самом деле нравился мне больше, чем Кэти. Неужели, думала я, это значит, что я хочу, чтобы он оставался инвалидом? Если так, то я эгоистичная садистка. Но потом я решила, что все нормально. Надо любить Бена ради него самого. Его нельзя исправить, но любовь способна сделать его счастливым. Возможно, именно это пыталась объяснить мне мама.

То, что Бен особенный, маму заботило намного больше, чем меня. Она избегала других младенцев. Не смотрела на них в супермаркете и не щекотала им животики, как обычно делала до рождения сына. Мне кажется, она не хотела представлять, каким он мог бы быть. Мама просто мрачно везла его в коляске, стараясь не замечать выражения лиц людей, которые смотрели на Бена.

Инвалидность Бена беспокоила меня в меньшей степени, но мне тоже не нравилось, как на него смотрели другие. Сначала пристально и испуганно, лицо как будто на миг застывало, а потом отрешенно, взгляд направлялся куда-то вдаль, и человек пытался притвориться, что ничего не видел. Но стоило мне отвернуться, чтобы найти на полке самый дешевый джем, как бедного и ни в чем не повинного Бена снова буравили взглядом. Впрочем, ему было все равно. Он хотел дотянуться до собственной ноги и сунуть ее в рот, как обычно делают младенцы. Правда, ему уже было два года.

Собираясь с ним за покупками, я ощущала себя римским гладиатором, который готовится к бою. Я избегала больших улиц и держалась как можно дальше от школы. Дорога занимала больше времени, но я ни разу не встретила никого из знакомых, и у меня возникло обманчивое чувство безопасности. Я надевала на него курточку, натягивала варежки и готовилась свысока посмотреть на любого, кто будет с ним груб. На самом деле в этих экспедициях мне было тяжелее, чем маме. Заговорить с ней люди не решались, но я выглядела младше своих лет: в мои четырнадцать мне давали не больше тринадцати. Поэтому со мной можно было не церемониться.

–О господи, дорогая! – воскликнула однажды незнакомая женщина, приклеив взгляд к Бену. – Что это с ним? В жизни не видела ничего подобного. – И странно посмотрела на меня, как будто я была каким-нибудь психом.

На детей я особого внимания не обращала. Они обычно говорят, что думают, и не пытаются притворяться. Типа: «Ой, мама, смотри, какая у него смешная голова». Другое дело мамаши, которые, оглядываясь, говорили: «Тсс» – и уводили детей подальше. Почему бы им не улыбнуться и не сказать что-нибудь хорошее? Например: «Да, но посмотри, какие у него красивые кудряшки», – что, кстати, чистая правда.

Но хуже всех была та жуткая бородатая старуха, пробормотавшая:

–Как не стыдно выходить с таким ребенком на улицу, его же может увидеть беременная женщина. Такое надо запрещать.

Я просто окаменела и не нашлась что ответить. К счастью, это произошло в газетном киоске миссис Чапман, а она очень добрый человек и всегда с теплотой относилась к Бену.

–Глупая старая крыса, – сказала она. – Не обращай на нее внимания, Анна. Бен у нас замечательный. Да, пупсик? – Она перегнулась к нему через прилавок, бюстом задев стойку с шоколадными батончиками, и скорчила смешную мину. Бен захохотал как безумный. При виде миссис Чапман он всегда смеялся.

За это я ее любила. Когда я заходила к ней в магазин и видела, как милая полная фигура протискивается между стеллажами с газетами и сладостями, а потом, покачиваясь, наклоняется к Бену, чтобы поцеловать, я забывала, что все остальные относятся к нам иначе.

–Именно такие дети учат нас тому, что любовь выше всего, – иногда повторяла она. – Запомни это, Анна. Они особенные. Ты же знаешь, у меня была такая же маленькая кузина. Солнечный