Мой друг скорее жив - Михаил Кайдаш

было помочь Саше именно сейчас. Дима шарился по мозгу в поисках ответов на совсем иные вопросы: как добираться, а главное куда? Будут ли какие-то проблемы с документами, не возникнет ли у кого вопросов насчёт странного, постепенно деревенеющего попутчика? Как выбить отпуск в университете посреди семестра и кого попросить подменить? Самые разные вопросы. А помочь или нет – это уже было ясно.

Параллельно с этим по квартире носился Шарапа, собирая какие-то только ему известные вещи. Когда он вернулся на кухню, Дима заметил, что на шее у него появился какой-то чёрный гайтан, которого до этого не было.

Первым тишину нарушил Серёжа:

– Я тебе в помощи не откажу, сам знаешь. Ага? Ты, главное, скажи, куда тебя нужно довезти.

Саша снова заулыбался, только это была та самая хитроватая ухмылка, которая расстилается на лице в моменты неловкости. Он будто был готов засмеяться в любую секунду, чтобы сгладить момент, а в глазах читалось: “Вы только сами не смейтесь, сами видите, каково мне о таком просить». Потом вдруг повёл глазами вверх и уже с совершенно серьёзным лицом выдал:

– В Мариуполь.

vii

Слишком часто в последнее время я говорю что-то про «дом». Про то, как хочу туда вернуться. А этот город, в котором я столько прожил, – разве он не смог стать мне домом? Или город, в котором столько прожил ты, – рубашка, которая стала мала и к тому же довольно паршиво пошита?

Шесть лет. Шесть с половиной, если быть точным. Именно столько я провёл здесь. Исходил и изъездил его вдоль и поперёк. Ну, если уж теперь мне придётся вернуться в свой настоящий дом, то здесь я нахожусь в последний раз. Надо бы напоследок им насладиться. Этим городом Саши Шарапы.

Всегда говорят про реку, на которой город построен. Это правда, начался он именно с реки – с небольшой крепости на побережье. Потом появились первые дома – это местечко тогда называли Солдатской слободой. Все называют центром те протяженные, вышколенные улицы, залитые южным солнцем и с распускающимися по весне деревьями, но я-то знаю: центр здесь, здесь, здесь настоящее сердце города. Какие-то дома остались ещё с семнадцатого, восемнадцатого веков. Ютятся теперь среди неуклюже поставленных за последние двадцать лет псевдомодерновых кирпичей и кубов. Стены здесь заговорят, начнут рассказывать свои истории, если содрать с них те слои краски, которые на них понавешивало время.

От Слободы можно подняться выше, к Центральному рынку. Там звенят гудками трамваи, галдит разноголосье торгашей и торговок, доживают свои короткие и насыщенные дни бродяги. Пьянчуги и баламуты не спят, горланят ночами, бьют бутылки и затевают драки. Нигде нет такого количества полиции, как здесь. Трещины, сколы, рассыпающийся от жаркого солнца асфальт – улицы побиты жизнью и существуют в ожидании давно запоздавшего ремонта.

Ещё выше – тот самый центр, который центром начали считать только сейчас. Он бесноватый, весёлый. Тут тоже никогда не спят. Здесь гуляют холодноглазые девушки и обеспеченные скоморохи. От гула машин здесь сводит скулы и хочется куда-то убежать, только бежать уже некуда. Направо – Нахичевань, армянский город. Налево – вокзал и грубоватый, неровный Запад.

Сложно будет пересчитать и перечислить всё, что произошло со мной на этих улицах. Появлялись и исчезали друзья, происходили сиюминутные случайные знакомства.

Помню, как провожал девушку куда-то до Текучева. Там вроде и частный сектор, а кое-где всё равно остались хрущёвские и брежневские высотные рудименты. На полпути провожания тогда понял, что забыл, как её зовут. Спрашивать уже было немного не с руки. Попытался её обнять на прощание, она только спросила: ты же мне напишешь? Сказал, чтобы слала мне письма до востребования и что меня зовут Себастьян Перейро, торговец чёрным деревом. И дал ей свой номер. Уже в такси понял, что сам у неё номер взять забыл. Да и забыл, как она вообще выглядела. Через пару месяцев узнал, что она вышла замуж.

И случайная драка в парке Горького, да. Мне и Серёже тогда очень не понравилось, как уличные музыканты играли Высоцкого. Серёжа отреагировал намного ярче, чем я. Обошлись без потерь, если не считать разбитой об землю гитары.

Серёжа вообще испытывал некий трепет перед красотой.

Начал Серёжа с красоты физической. Не лишённый от природы особого маскулинного обаяния, с ранней юности он начал ваять своё тело изнурительными тренировками. Его poison of choice был бокс. Отсекая постепенно всё лишнее, он пришёл к тому, что главной красотой в мире была пустота.

Наполняя свою жизнь пустотной красотой, Серёжа в какой-то момент достиг предела. Была поздняя осень, по переулкам скулил беспощадный ветер. Природа к этому моменту уже давно перешла в состояние застывшего, бессобытийного течения – любимая Серёжина пора. В вечернем пограничье, когда солнце уже давно склонилось за горизонт, но фонари ещё не успели зажечься, он возвращался домой. Вдруг бездумная мысль посетила его: нужно срезать привычную дорогу, пройти краем района, быстрее вернуться домой, в тепло. Шагнув в теневую неизвестность, Серёжа захлюпал каучуковыми подошвами по лужам.

В темноте его встретили трое. Не состоялось даже разговора – удар слева свернул голову направо, удар справа – налево. Разница между ударами составила меньше секунды, и среагировать Серёжа не успел. А в затылок, крутанув свистящий полукруг, прилетела не то ножка стула, не то просто толстенная палка. В один момент Серёжа лишился нескольких важных вещей: сумки со спортивной формой, томика Хлебникова, лежавшего в этой самой сумке, потрёпанного кошелька (в котором, впрочем, кроме мелочи, ничего не оказалось). Самой главной потерей, однако, оказалась речь. В ту полусекунду, что голова Серёжи описывала полукруг, он звучно щёлкнул зубами и откусил сам себе бодрую порцию языка. Так в жизни Серёжи наступила пустота, о которой он так мечтал.

Но это всё было только небольшим последствием более серьёзной проблемы. Весной четырнадцатого года волей случая его занесло на какой-то боксёрский чемпионат в Ростове. Чемпионат был серьёзным, съезжались люди со всей страны, да и из соседних стран тоже, так что длился он почти неделю. В эту неделю дома разразилась война. Домой Серёжа не вернулся.

А как-то уже с Родионом в середине ночи вышли за едой. Сидели на Соборной площади, смотрели на храм, жевали шаурму. И он вдруг у меня спросил: «А храм сейчас открыт? Мне кажется, мне нужно срочно исповедаться». Я рассмеялся.

С Артёмом тоже было забавно. Однажды на Пушкинской он начал приставать к девушкам с вопросом: «У вас когда-нибудь был секс с незнакомцем?» На отрицательный ответ отвечал глупо и коротко: «Тогда меня зовут Артём». Тогда даже было как-то смешно. Сейчас уже не очень.

Дима из всех всегда держался сдержанно. Помню только,