О странностях души - Вера Исааковна Чайковская

– Опять вы?!

Словно она и впрямь его преследует!

Она потихоньку пробралась к двери. Володя был занят научным спором, и мир перестал для него существовать. И она в том числе. У выхода из института Агата заметила, что какая-то машина развернулась и остановилась. Он? Но она не стала оглядываться, а наоборот, ускорила шаг. Добралась до дому на такси, бесконечно жалея, что пришлось, как Золушке, бежать с бала в самом его разгаре. Происходящее на семинаре в аудитории № 430 сильно ее занимало. Кое-что она узнала из двух разных источников, отчасти друг другу противоречащих. Тем же вечером позвонил Володя и сказал, что ее искали.

– Кто искал?

– Я искал. Ну и все остальные тоже. Даже этот Нобель сказал, что хотел бы ответить женщине, спросившей про Венеру. Тут все стали тебя искать. Пройдоха Лахов сообщил ему, что ты еще недавно тут была и что тебя специально пригласили.

– На каком языке?

Володя не понял.

– На каком языке шел разговор?

– На русском. Смит пояснил, что выучил его в Гарварде. У него очень небольшой американский акцент. Говорит почти свободно.

– Так, может быть, он ответил тебе? Ведь вопрос исходил от тебя!

– Держи карман, – невесело рассмеялся Володя. – Лахов выскочил вперед и сказал, что вопрос был уточнен на теоретическом семинаре по физике, который он возглавляет. Тут он показал на доску с формулами. Ты видела, как он стер мою формулу? Спасибо, Друскин ее восстановил под шумок. Мы с ним, к сожалению, не успели доспорить. Тут-то Смит и спросил про женщину. То есть про тебя. И все стали оглядываться и тебя искать. Я только тогда увидел, что ты исчезла.

– Володя, какой же ты плохой кавалер! Твоя дама исчезла, а ты даже не заметил.

В трубке воцарилось молчание. Володя просто не знал, что сказать, и был смущен. И, вероятно, раздосадован. Он не воспринимал Агату как даму, она была другом, хотя ему и импонировало, что она привлекает мужское внимание.

– Володя, не сердись! – как всегда, сгладила острые углы Агата. – Все же что он сказал об этом твоем излучении?

Тут Володя снова оживился:

– Он меня просто поразил! Он сказал, что прежде был уверен, что излучением Венеры можно пренебречь. Мало ли посторонних шумов и излучений в космосе? Это как любовь. Нас всю жизнь преследуют ее легкие касания. Но ведь живем мы практически без любви. Ведь каждый день, – он так и сказал, Агата, – проходит у нас без любви: в заботах обычной жизни, в гонке за научным результатом, в семейных дрязгах… Он сказал, что ему необходимо подумать, так ли уж безопасно пренебрегать этой исчезающей величиной. Ведь и в жизни без этой угасающей искры мало что останется. Это он сказал почему-то по-английски и так тихо, что какой-то старичок-академик стал переспрашивать. А я был так потрясен его сомнением, что подбежал пожать ему руку. Оказалось, он настоящий ученый! Сохранил способность сомневаться. Разумеется, Лахов стал меня от Смита оттаскивать. Но тот не дал. Он спросил: «Вы кто?» А этот идиот Лахов быстренько ответил, что я преподаватель иврита и что меня привела «та самая женщина».

Что-то тяжелое зашевелилось в груди у Агаты, какое-то нехорошее предчувствие.

– И что дальше?

– Дальше Смит представил нам свою жену. Она с русскими корнями – тележурналистка. Снимает о нем фильм.

– Медея?

– Ты о чем?

– Жена Медея?

– Да что ты, какая Медея! Я же говорю, русская.

– Красивая?

– Я не рассмотрел. Лахов затолкал меня в угол, чтобы я не смог ничего вякнуть. Мне все это надоело, и я ушел. Понимаешь, я теперь у них прохожу не как физик, а как «преподаватель иврита с Павелецкой площади». Анекдотический персонаж. И все для того, чтобы не брать мою теорию в расчет! Одна надежда на Смита – может, он разберется, хотя ему это невыгодно…

Агата перестала его слушать, разозленная. Володя был в своем репертуаре.

Дал себя оттеснить.

Ее исчезновения не заметил.

И вдобавок «не разглядел» жену Джона Смита.

И этот человек занимается излучением Венеры? Хотя каким только ликом не поворачивается Венера в человеческой жизни! Вот она, Агата, испытывает к Володе чувства почти материнские. Тоже какая-то таинственная трансформация любви.

Поздно вечером Агата увидела кусок хроники, заснявшей происходившее в аудитории № 430. Кусок вовсю пиарил Смита. Теперь он был потомком русских эмигрантов, изучившим русский язык в Гарварде. Вот он, в светлом костюме, с развевающейся гривой седых волос, моложаво и весело входит в аудиторию, помахивая присутствующим рукой. Что-то фальшивое почудилось Агате в этих кадрах, и Смит ей тут совсем не понравился.

Далее шел текст о теории, за которую он недавно получил Нобелевскую премию. После нее – все возможно. Нет никаких границ для воображения, для фантомов сознания.

В этот момент на экране возник Джон Смит, склонивший голову в раздумье. В кадр попал и Володя, горячо пожимающий лауреату руку. И даже Лахов, отталкивающий Володю в сторону. Комментарий не обращал внимания на все эти детали. Закадровый мужской голос с выражением проинформировал зрителей, что группа российских ученых-физиков во главе с профессором Лаховым предложила Смиту участие в совместных проектах. В конце сюжета в кадре появилось женское лицо – роскошная блондинка продемонстрировала все свои безупречные, невероятно белые зубы. Тот же голос пояснил, что это жена Джона Смита, американский тележурналист и кинопродюсер Татьяна Волкова, русская по происхождению, в отличие от предыдущей жены Смита – афроамериканки, с которой у него было трое мальчиков, впрочем, все, как в Америке принято, усыновленные. Уходя, он оставил ей и детям бо́льшую часть премии.

Тут снова показали Джона Смита, в обнимку с Татьяной Волковой покидающего аудиторию под бурные аплодисменты присутствующих.

И этот кадр Агате не понравился. Она видела Джона Смита (и того, кто стоял за ним) совсем другим. Но странное дело, хроника, напирающая на успешность Смита, подействовала на нее каким-то угнетающим образом. Она, конечно, понимала, что все это внешняя и весьма отретушированная картинка. Но у нее не было и такой.

И самое ужасное, что ее юношески-мечтательное легкомыслие, когда она еще недавно испытывала взрывы то ужаса, то счастья, вспоминая Смита-Аркадия, – и счастья, счастья было больше! – теперь сменилось жуткой безнадежной тоской, словно она падала куда-то в бездну.

Во всем, буквально во всем она была проигравшей! И все в ее жизни рассыпалось и не склеивалось. Ночью она почувствовала, что заболевает – лихорадит, тяжело дышать, а в ушах «звон непрерывный», как выразилась древняя поэтесса, когда