Буканьерки - Эдит Уортон

он решил добиться своего силой того, в чём было отказано его мольбам. Посетив Сицилию после землетрясения, вызванного его братом Нептуном, он увидел Прозерпину, дочь его сестры Цереры и своего брата Юпитера, собирающую цветы на поле Энны». «Он влюбился в неё», – читала Анабель, – «и немедленно унёс её в подземный мир. Прозерпина звала на помощь своих служанок, но тщетно, и она стала женой своего похитителя и царицей ада».

(«Бедная царица», – подумала Анабель, представляя себе хрупкую юную девушку с того фрагмента из Наксоса.) «Плутон восседал на троне из серы… Пёс Цербер сторожил у его ног, гарпии кружили вокруг него. Прозерпина сидела по левую руку, а рядом с ней стояли Эвмениды, с головами, покрытыми змеями».

Нэн перешла к истории Крымской войны.

– Знаете ли вы, – спросила она Гая Творта, – что кузина мисс Тествэлли, Элиза Полидори, работала с мисс Найтингейл?.. И читали ли вы отчёт о трущобах Лондона?

Гай неохотно ответил:

– Англия у меня в крови, я не могу критиковать Англию, не критикуя самого себя. Но когда я вернулся домой, то увидел, что многие люди здесь так же бедны, как и те несчастные создания, которых я видел в Бразилии. Или почти так же.

Он нахмурил брови при воспоминании о Бразилии и о Паките: она вышла из монастыря за шесть недель до их свадьбы, пронзительно милая, невинная и бесхитростная.

Он обожал её. Она была счастлива с ним, он это знал. Но осталась бы она счастливой, если бы не умерла? Когда он поспешно вернулся в Англию (его отец говорил, что девизом Твортов должно быть не «Я следую своему долгу», а «Я следую своему порыву»), один доброжелатель сообщил ему, что, по слухам, он покинул Бразилию богачом благодаря своей покойной жене. Правда же заключалась в том, что, когда он узнал, что его тесть систематически до смерти истязает подневольных мужчин, женщин и детей, добывавших ему руду, он разорвал все финансовые связи с доном Карлосом. Пакита умерла, так и не узнав об этом разрыве. Как бы она себя чувствовала, если бы её отец потребовал от неё принять чью-либо сторону? Смогла бы она вообще его понять?

Однажды Гай, приехав верхом из Хонерслава в одиночестве, обнаружил библиотеку пустой. Её светлость, как ему сказали, сообщила, что отправляется на долгую прогулку, возможно, до самого Чиппинга, и велела, чтобы обед не задерживали. Он стоял у окна, засунув руки в карманы, хмурясь без всякой причины, когда вошли девочки. Девочки всегда появлялись. В конце концов, это их дом! И они были весьма милыми… милыми детьми.

Коризанда пришла, чтобы вернуть книгу.

– Китти! – позвала леди Гленлоу из дверного проёма. – Ты мне нужна, дорогая.

Китти ответила:

– Да, мамочка, – и удалилась.

То, как леди Гленлоу, словно колли, загоняла перспективного молодого человека в загон с дочерью на выданье, доставляло мисс Тествэлли тайное удовольствие.

Обладая куда большим опытом в делах девушек, чем большинство мамаш, гувернантка могла бы разъяснить леди Гленлоу, что Китти и Кора, с младых ногтей обласканные четырьмя снисходительными старшими братьями, которые постоянно то приезжали, то уезжали, были ещё слишком незрелы, чтобы мечтать о Гае Творте, которому по меньшей мере тридцать. Более того, у мисс Тествэлли было невесёлое, тревожное ощущение, что сердце Гая Творта было несвободным.

Гай догадывался, что движет отцом, когда тот так часто предлагал им посетить Чемпионс. Он не собирался делать предложение ни Коризанде, ни Кэтрин, но сказать об этом значило бы спровоцировать одно из хорошо известных вулканических извержений гнева сэра Хелмсли. Гай изобразил непробиваемое неведение относительно отцовских желаний, надеясь, что они затеряются в песках времени…

Эти визиты служили одной его полузабытой цели. Он считал своим долгом выяснить, не питает ли его отец причудливой склонности к «маленькой смуглой гувернантке». Во время рождественских праздников в Лонглендсе это было невозможно установить, но в Чемпионсе наблюдение Гая принесло двойной результат. Он видел, что отец отводил мисс Тествэлли в сторону, оказывал ей «знаки внимания» – но, очевидно, чтобы освободить поле для сына, чтобы тот ухаживал за её воспитанницами… за одной из них. Гай также понял, что мисс Тествэлли, с её яркими глазами и живым умом, не может быть нелепым объектом страстного увлечения. Он надеялся, что галантность его отца не введёт её в заблуждение…

Её глаза были великолепны… Тем не менее более нежные, обрамлённые тёмными ресницами глаза герцогини, так часто печальные, пленяли больше… Что она говорила о том, что стала пленницей своих ошибок?.. Почти не осознавая, в каком направлении движутся его мысли, Гай пожелал, чтобы маленькая герцогиня оказалась сейчас здесь… Но герцогини рядом не было, а Кора была – и, изобразив некое подобие любезного интереса, Гай спросил Кору, что она читает.

– Браунинга. – Кора вежливо протянула ему книгу. – Мисс Тествэлли задавала нам прочитать некоторые стихи.

– И какие стихи вам нравятся больше всего?

– Китти любит «Песни кавалера», а я, – сказала Кора, – предпочитаю средневековое злодейство… Мистер Творт, о, пожалуйста, простите меня, но мне уже пора на урок истории.

Перелистывая книгу после того, как юбки Коризанды скрылись за дверью, Гай наткнулся на заглавие «Моя последняя герцогиня».

Моей жены последней открываю Для Вас портрет, она здесь как живая.

Герцог Феррарский показывал гостю художественные сокровища в своём палаццо:

Она была – как бы сказать точнее? – Повсюду склонна место рядом с нею Дать радостям и лёгким впечатленьям. Приветлива ко всем земным явленьям, Куда ни кинет взгляд – все мило ей, А взгляд скользил не только по моей К ней благосклонности, я перед ним Был равен, в том же ларчике храним, Что и закатный луч, и белый мул, Который под седлом её вздремнул; Глупец назойливый, сорвавший ветку Цветущей вишни для неё – приветом И благодарностью она дарила всех И всё вокруг. Румянец, ласка, смех Для всех и каждого, как будто мой Дар не ценней безделицы иной – Дар имени, что в глубине веков Не чуждо было лавровых венков.

Улыбками жена меня встречала, Точь-в-точь такими же, как привечала Любого смертного. Отдать приказ Пришлось, улыбки кончились тотчас[70].

В Лонглендсе, на прошлое Рождество, Гай видел, как горничная со шваброй широко улыбнулась и присела в реверансе, когда Анабель выскочила откуда ни возьмись и выпалила:

– Полли, вы болели свинкой? Это было отвратительно, правда? Мы с сестрой болели ею однажды…

И тут словно из-под земли возник герцог. Нельзя было сказать, что он нахмурился, но его бесстрастный взгляд стёр всякое выражение с лица Анабель.

Этот нудный, невзрачный, мелочный герцог Тинтагельский не стал бы, как