Сердце-вещун - Наталья Сергеевна Короткова

– Николай Яковлевич принадлежал к той редкой когорте людей, которых уж и не осталось вокруг. Людей, цель жизни которых – служение ближним своим. Офицер, орденоносец – он и служил. Служил беззаветно. Отечеству – с оружием в руках в грозную годину. Селу родному, семье, соседям… Такой был человек. И ведь ни разу ничего для себя не попросил. А мог бы! Имел полное право. Потому как всю жизнь без остатка отдал Родине. Да только где она теперь – наша Родина? – Агнесса вопрошающе-грозно огляделась вокруг. И сельчане, давно отвыкшие от таких речей, вдруг увидели перед собой не измученную и разбитую болезнями старуху, а их прежнюю Агнессу. – Где та Родина, для которой жили? Работали тяжко, не жалея себя? Жилы рвали! Где она – наша Родина?! Похоже, опять пришла пора выручать ее. Да только плохие из нас теперь выручальщики. Кто придет на смену нам? – Она тяжело вздохнула. – А хочется… Ох, как хочется верить, что придут…

Агнесса замолчала, опустив голову. Но тут же встряхнулась:

– А ты не тревожься! Не тревожься за нас, Николай Яковлевич! Хоть и поредело войско наше, мы не подведем. И найдутся еще те, кто ряды наши пополнит. Найдутся!

Ветер трепал сгорбленные фигуры сельчан и ковыль вокруг.

Найдутся ли?

Сердце-вещун

Лёха проснулся от неясной, щемящей тревоги. Открыл глаза. Полежал. Прислушался к себе. Не отпускало. Попытался припомнить события предыдущего дня. В тяжёлой с похмелья голове мысли ворочались с трудом, медленно и натужно.

Лёха пил. Мало сказать – пил. Пил крепко. В свои пятьдесят он выглядел лет на десять старше. Худой, высохший, с мятым, сморщенным, как печёное яблоко, лицом. Серая кожа тяжёлыми мешками свисала под глазами. При этом, в отличие от таких же приятелей-горемык, алкоголиков со стажем, он не опустился. Следил за собой: одет был всегда чисто, опрятно, можно сказать – фасонисто. Газельку свою тоже содержал в чистоте – Лёха шоферил. Раз в три дня выходил на маршрут. Спиртного себе накануне не позволял. За все время работы ни разу не сорвался. За это и ценил его хозяин. Даже обещал подарить старенькую газель, если тот ещё пару лет продержится, не уйдёт с маршрута. Работа – та ещё… Собачья.

Приподняв голову, Лёха протяжно застонал…

– Ой-ё…

Чем-же это мы так вчера злоупотребили-то? Погоди-погоди… Колян… Колян пришёл вечером с бутылкой. Столичной. Точно! Столичной не хватило…

– Ой-ё!

Лёха посмотрел на часы – без четверти пять. За окном светало. Спать бы да спать ещё, но голова раскалывалась, а в груди саднило – мерзко и нудно. Хоть вой! Что ж такое?

Незадолго до того, как пришёл Колян, Лёха вернулся от Валентины – соседки-разведёнки. Сам он тоже жил один. Жена от него ушла лет пять тому назад. Или шесть? Не вытерпела бесконечных пьянок. Сын взрослый – отрезанный ломоть. Вот и сошлись они с Валентиной. Та была лет на пять моложе. Не сказать, что красивая или даже симпатичная, но что-то потянуло к ней. Какая-то беззащитность, покорность, что ли? Неяркая, в отличие от бывшей жены: голос тихий, уголки губ всегда опущены. Что-то напоминало в ней мать. Лёха совсем пацаном был, когда та умерла. Но именно такой она и осталась в памяти: с вечно виноватой улыбкой. В общем, прикипел к бабе. Да и каково оно мужику одному?

Валентина безропотно терпела Лёхины пьяные выходки. Не попрекала. Он потом случайно узнал от соседок, что та, оказывается, баптистка. Лёха ничего против веры её не имел. «Может, через это она такая тихая? – рассуждал он. – А может, после муженька своего». Валентина как-то разоткровенничалась: призналась, что бывший её поколачивал. Лёха же в самом пьяном угаре ничего себе такого не позволял. Ни-ни!

Он встал, прошёл на кухню, открыл кран, набрал кружку воды и залпом выпил. Налил еще. Отхлебывая, продолжал мысленно перебирать вчерашний вечер.

Сидели. Смотрели телевизор: концерт какой-то… Нет, не то… Тут Лёха вспомнил, что накануне Валентина жаловалось на сердце: говорила – покалывает, мол, таблетками на кухне шуршала…

«Нет. Неспроста мне так хреново. Неспроста! А может, с Валентиной, что случилось? Может, это предчувствие у меня такое?» – Лёха беспокойно заходил по комнате. Чем больше он думал, тем больше укреплялся в мысли, что не зря… Ох, не зря вот так подорвался он среди ночи и носится теперь в трусах по комнате, из конца в конец.

«Сердце-то чует! Не чурка же я!.. Как бабка-то, бывало, говорила? Про сердце. Вещун? Точно! Вещун. Вот оно мне и вещует, итить твою…»

Лёха бросился к телефону. От волнения, да ещё с бодуна, не смог вспомнить номер. Трясущимися руками начал судорожно листать записную книжку, жать кнопки. Телефон не отвечал. Набрал номер ещё раз: «Ну, возьми, возьми трубку…» Гудки…

Он бестолково заметался по комнате: надо же что-то делать! Как был, в трусах, кинулся к двери. Тут же спохватился:

– Вот блин!

Схватил штаны. Кое-как натянул на себя, путаясь в брючинах. Рубашку накинул уже на ходу.

Выскочив за ворота, Лёха припустил вниз по улице, оглушительно шлёпая в предутренней тишине резиновыми тапками по тротуару. Добежав до дома Валентины, рванул калитку – и замер… Сердце колотилось так, что отдавало в затылок, – то ли от волнения, то ли от неожиданно приключившегося утреннего марафона. Лёхин организм, изрядно подорванный алкоголем, был не готов к таким вызовам.

Покачиваясь, он подошёл к крайнему окошку: тут она – комната Валентины. Рядом окно квартиранта, Саида. Саид – гастарбайтер. На соседней стройке работает. Деньги с него небольшие, но какая-никакая копеечка. Вот Валентина ему комнату и сдавала.

Лёха осторожно постучал. Тишина. Постучал сильнее. Глухо.

– Валя… Валечка моя… – жалобно протянул он.

В доме не подавали признаков жизни.

Валентина слышала, как Лёха шарахался по двору. И открывать ему не собиралась. Пошатается с перепою, да угомонится. Не первый раз. Характер-то беспокойный. А «под мухой» он и вовсе с головой не дружил. Мог среди ночи закатиться к приятелю, которого со школы не видел, или к соседу – отдать столетишний долг. И хотя в силу своего характера Валентина мирилась с Лёхиными пьяными закидонами, однако же и у неё терпение было небезграничным. Последний случай окончательно её доконал.

В прошлую субботу, после очередной пьянки, Лёха очухался поутру, как позже выяснилось, в здании электромеханического техникума, что на другом конце города. Как он туда попал – хоть убей, не помнил. В панике, запинаясь в темноте о мебель, станки и ещё не пойми что, кинулся искать выход. Двери оказались закрыты.