Сердце-вещун - Наталья Сергеевна Короткова

– Это же общая рассылка была! Твой меморандум все филиалы читают. Идиот!

– Да ты что, Иваныч? Ты, может, не понял чего? Может, это ошибка? Спам какой?

– Какой, на хрен, спам? Ты до сих пор не очухался, что ли? Да я тебя, гада, уволю без выходного пособия! Ты у меня в своем захолустье работу вовек не найдешь! Лапоть ты деревенский!

А вот это уже был перебор.

– Да пошел ты… – И Егор загнул такой крендель с вывертом, что сам обалдел.

Шеф на какое-то время замолчал. А затем зло прошипел:

– Пиши заявление!

В трубке раздались короткие гудки.

– Да и хрен с тобой!

Егор отключил телефон.

Он зашел на кухню. Налил чаю. Размешивая сахар в стакане, Егор смотрел в раскрытое окно и сосредоточенно думал: что дальше? На душе его было муторно.

За окном тем временем рассвело. Остывшая за ночь земля сладко парила. За забором у соседа радостно надрывался петух. Жизнь шла своим чередом. И… Егора отпустило. Так покойно ему стало! Так хорошо! Он с удивлением прислушался к себе. Что-то давно забытое просыпалось в нем и волновало. Волновало до щекотки. Как когда-то в молодости. И такую он вдруг почувствовал в себе уверенность! Уверенность в том, что все еще будет. Все сложится…

Где-то там, далеко-далеко, оставалась опостылевшая работа, не любящая его жена… Все оставалось там… Позади. Начинался новый день. Новый день – и новая жизнь.

Егор сел за компьютер и набрал в поисковике: «Осетровая ферма. Инструкция по разведению и выращиванию».

Прощание Славянки

Так пронесем сквозь боль и радость,

Как на груди нательный крест,

В сердцах до самой смерти святость

Родных благословенных мест…

Сергей Дьяков

Старик умирал…

Смерть его была удивительно покойной. Мирной. Незадолго до того, как впасть в беспамятство, стал бредить. Улыбаясь, он тянул к потолку исхудавшие за время болезни руки и тихо, едва слышно шептал: «Гуси летят… Гуси…»

* * *

Из районной больницы старика забрали неделю назад. Сергей с Аленой, как узнали, что у отца инсульт, сразу в машину – и за ним.

Последние несколько лет после смерти жены старик жил один. Однако дом без хозяйки не запустил, сохранив во всем заведенный его Нюрой порядок. Каждая вещь оставалась на своем когда-то отведенном для нее месте. И даже фланелевый в цветочек халат жены продолжал висеть на стуле рядом с его кроватью. Старику так было легче.

И огород не забросил. Хотя управляться год от года было все тяжелее. Но как мог, переползая на коленях от одной грядки к другой, то чеснок рыхлил, то лук пропалывал. Иной раз свалится без сил на землю, полежит-полежит – и опять за работу.

«Совсем поизносился», – усмехался про себя старик.

Дочь с зятем не раз звали его к себе, да он ни в какую. Здесь родился, здесь вырос. Отсюда мальчишкой совсем на фронт уходил. Один только раз за всю свою жизнь и покинул он тогда деревню на долгие пять лет. Сюда же с женой молодой после войны вернулся. Детей народили… Где же, как не здесь, и помирать ему?.. Ну а даст Бог еще пожить, так уж всяко лучше в родном дому, на своей земле. Тут хочешь не хочешь, а помаленьку копошиться будешь. А в городе что? В квартире… В окно смотреть да смерти дожидаться? Нет уж…

Так и жил один.

Да оно и верно: на новом месте старики редко приживаются. Потому Алена с отцом не спорила, смирилась, только в гости теперь почаще старалась выбираться.

Была у старика еще старшая дочь, но та в Прибалтике жила, в Эстонии. Заграница! Пока визу оформишь, то да се… На одну только дорогу деньжищ сколько надо! Не ранешние времена. А младшая, хоть и за триста с лишним километров, но все ж таки одно государство.

Да… Никак не мог он привыкнуть, что прежней его страны давно нет.

* * *

Старика везли, разложив задние сидушки старенькой «короллы». Тот спал после укола, поставленного в больнице перед дальней дорогой. Сон его был тревожен.

Снилось, будто стоит он в своем огороде. Зябко. Сыро. Ветер насквозь продувает старый, изношенный ватник. На ногах стоптанные кирзачи, за голенищем кнут. Он оглядывается вокруг: огород огромный, соток тридцать. В конце огорода – небольшой березняк. В нем когда-то пасли корову, а по весне с ребятишками собирали березовый сок. Дом старика крайний. За плетнем – степь с редкими околками; между ними – то здесь, то там – разбросаны затянутые ряской, поросшие по краям рогозом небольшие озерца, скорее похожие на лужи: раздолье для уток да гусей. Но сейчас ни птицы, ни людей вокруг. Никого. Только резкий порывистый ветер гоняет по убранному огороду большущие сухие катуны – со степи принесло. Пусто и неприютно: и вокруг, и на душе у старика.

Он видит, как стылое, до краев затянутое дождевой наволочью небо тяжело нависло над крышами деревенских домов. Ветер гонит в сторону околка рваные тучи, готовые вот-вот разрешиться проливным дождем. Неожиданно черные ветви деревьев оживают, и предгрозовая тишина оглашается хриплым, простуженным вороньим граем!..

Ишь, поналетели… Старик вытягивает из-за голенища кнут. Замахивается. Хлесткий, короткий звук! – И птицы с пронзительным, душераздирающим криком срываются с деревьев. Серое осеннее небо разом чернеет…

* * *

Последний год был особенно тяжелым для старика. Молодые разъехались – оно и понятно: работы нет. Кирпичный завод – тот еще в девяностые растащили. По кирпичику. Колхоз развалился. Без надобности оказался государству. А какой колхоз был! Молокозавод – и тот закрылся: перестали деревенские молоко сдавать. В добрые-то времена в каждом дворе была скотина. Корову разве что самые захудалые хозяева не держали, самые лодыри. На ином подворье и не по одной кормилице было. Вечером за ворота выйдешь, так стадо с выпаса идет по улице – конца-края не видно. А сейчас? Пять-шесть коровенок. На всю-то деревню! А кому держать? У стариков сил уж нет. А молодые, что не сбежали, те или пьют по-черному, как сосед напротив, или в «Одноклассниках» сидят. Тьфу, да и только! Словом, куда ни глянь – кругом беда!

А тут еще и больницу закрыли. Оптимизация… «Слово-то какое паскудное!» – плевались старики. Вот фельдшерица – одна на три деревни –