Сердце-вещун - Наталья Сергеевна Короткова

тот был под притолоку. Плечища в дверной проем едва проходили. А кулак у деда – чуть ли не с Максимкину голову. Да еще и окладистая борода с проседью. Одно слово – богатырь! Вылитый Илья Муромец с картины Васнецова.

– Дед, а дед… Расскажи сказку.

– Про Сивку-Бурку?

– Ага.

– Ну, слушай…

Старик не спеша набивал трубку табаком, приминал его пальцем и неторопливо начинал:

– Было у старика трое сыно́в…

Эту сказку Максим знал наизусть, но каждый раз слушал ее с благоговейным вниманием.

После зачина дед прерывался и с минуту другую, в задумчивости поглядывая в окно на пустынную деревенскую улицу, раскуривал трубку. Максимка изнывал в ожидании продолжения. И дед, попыхивая дымком, продолжал свое сказание.

По мере развития сказочного сюжета он постепенно вживался в роль: голос его креп, жестикуляция усиливалась, а глаза разгорались тусклым таинственным огнем. Дойдя до момента, когда Иван вызывает коня, повествующий, привстав с места, обращал свой взгляд куда-то в незримую даль, и, вскинув руку, зычным голосом рокотал:

– Сивка-Бурка, вещий каурка! Стань передо мной, как лист перед травой.

Делал он это столь убедительно, что Максим всякий раз оборачивался назад, куда был устремлен огненный взор деда, уверенный в том, что из соседней комнаты в сей же миг должен выскочить Сивка-Бурка. Ему даже казалось, что он стук копыт его слышит.

– Конь бежит, земля дрожит, из ушей пламя, из ноздрей дым столбом валит! – продолжал дед, а Максим, немея от восторга, не сводил с него глаз.

И вот кульминационный момент:

– Влез Иванушка коню в правое ухо…

Максимка, затаив дыхание, представлял, как Иван залезает в ухо коню, не на минуту не сомневаясь, что так оно все на самом деле и было. Да что там говорить! Станиславский – окажись он рядом – и тот, наблюдая, как дед держит театральную паузу, непременно бы воскликнул: «Верю! Верю, чёрт побери!»

И всё же, когда Максиму случалось покататься верхом на соседском Воронке, он заглядывал коню в ухо и не переставал удивляться: как это Иван-царевич умудрился там поместиться. Но деду при этом продолжал верить безоговорочно. Беззаветно!

– Влез, значит… – продолжал дед. – А из левого уха… – Тут он делал глубокую затяжку, выпускал дым и, прикрыв глаза, долго-долго молчал. – Из левого… Вы-ы-лез.

Максимка, отлично знал, чем дело кончится, но природный артистизм деда всякий раз придавал стократ рассказанной сказке новый, неожиданный окрас. И Максим облегченно выдыхал, услышав, что Иван все ж таки выбрался на свет божий.

А дед между тем попыхивая трубкой, завершал свое сказание:

– И стал он таким молодцом, что ни в сказке сказать, ни пером описать.

Когда Максимка подрос и научился читать сам, он с удивлением обнаружил, что сказка, оказывается, на том не заканчивалась. Но дед, видимо, считал, что с внука и этого будет довольно.

Умер он неожиданно. Застудился. Пошёл на рыбалку и провалился в полынью. Пока выбрался, пока дошёл… А морозы в ту пору крепкие стояли. Через неделю скончался.

Для маленького Максима это стало настоящим потрясением. Поверить в происходящее он не мог. «Не может быть, – думал Максимка, глядя на лежащего в гробу деда. – Притворяется он». Казалось, вот откроет сейчас глаза, подмигнет и скажет: «Ну что, брат, приуныл? Это я так… Приболел малость. Мы с тобой еще на перепело́в пойдём. Непременно! Даже не сомневайся».

У деда в сенях стоял старинный деревянный сундук, обитый коваными железными полосами, со снастями для ловли птиц. «Вот ближе к осени пойдём с тобой, Максимка, на перепело́в», – не раз говорил ему дед, доставая из сундука ловчую сеть. «Это еще мой отец вязал. Ты думаешь, я зачем в конце огорода рожь посеял? Вот как раз для этого. Перепела́ они шибко любят в хлебных полях гнездиться. А вот и мано́к…»

Дед доставал из сундука деревянную свистульку и, приложив к губам, свистел: «Слышишь? Спать пора… Так перепела́ кричат. Идешь вечером по полю, а они отовсюду: спать пора, спать пора…» Он протягивал Максимке деревянную свистульку на шнурке: «На. Тренируйся перепело́в подманивать». И Максим, повесив мано́к на шею, бегал по деревне, то и дело посвистывая: спать-пора, спать-пора…

Увидев, как гроб с дедом опускают в могилу, Максим убежал с кладбища. А дома вечером, когда мать, поцеловав его перед сном, ушла к себе, полночи проревел под одеялом, представляя, что вот так вот и его когда-нибудь… Как деда.

С тех пор он ужасно боялся смерти. До холода в животе, до тошноты. И все, что связано со смертью, тоже вызывало отвращение. И похороны терпеть не мог, и кладбища… Даже к деду никогда на могилу не ходил, как мать ни уговаривала. И в церковь. В церковь тоже – ни шагу, хотя в детстве с дедом каждую воскресную службу отстаивал. Обида в сердце жила – за деда, за то, что так рано умер. Что Бог не уберёг.

А когда вырос, увлекся психологией, много читал литературы по саморазвитию и вскоре вполне уверовал в то, что всё в этой жизни зависит только от человека, от его воли и стремлений. Глядя, как мать пишет записочки о его здравии перед тем, как пойти в храм, снисходительно улыбался, считая, что самый лучший залог его здравия – это правильный образ жизни. Спиртным он не увлекался, не курил, регулярно посещал тренажерный зал, теперь еще и бег.

* * *

Проснулся Максим поздно. Стрелка на часах, тикающих на стене, подбиралась к десяти. С удовольствием потянувшись, сел, сунул ноги в заботливо поставленные матерью рядом с диваном новые тапки, поднялся и пошел на кухню. На столе его ждал накрытый вышитым полотенчиком завтрак: молоко, мед, яйца, козий сыр – всё своё, домашнее.

Матери в доме не было. По-быстрому умывшись, Максим сел было за стол, отломил кусок от еще тёплой булки, но… Остановился, передумав. Отпуск отпуском, а утреннюю пробежку никто не отменял.

Надев трико, майку и зашнуровав кроссовки, глянул на себя в зеркало – красаве́ц!

Максим вышел во двор. Поначалу сунулся было за ограду, однако тут же передумал. Все-таки бегающий с утра без всякого дела по улице мужик – картина для деревни непривычная. Засмеют! После некоторых раздумий направился в огород. Ну как огород? Из тридцати соток от силы три были заняты грядками, соток пять засажено картошкой, остальное – чистое поле. Бегай – не хочу. Никто слова не скажет. По левую руку – огород крёстного, дядьки Ивана. По правую – сосновый бор. Дом их крайний на улице. Правда, сразу за огородом, через проулок, дом соседки – тетки