Избранные произведения. Том 1. Саит Сакманов - Талгат Набиевич Галиуллин

Дама не обижалась, но сама стала задавать уточняющие вопросы:

– Чем вы занимаетесь, если это не государственная тайна? Обратите внимание, я не спрашиваю, где вы работаете.

– Я из тех несчастных, кто мечтает поменьше работать и побольше получать удовольствия.

– И друзья ваши такие? – продолжала спрашивать она, не особенно сопротивляясь руке Салиха, сильнее прижимавшего её к себе.

– Мы стараемся жить, постоянно меняя виды деятельности.

– Понимаю. Вы умеете хорошо жить, нигде не работая, – подытожила фея.

– Нет, мы не можем так жить, хотя и не отказываемся от удовольствий. Или времени не хватает, или то да сё… А сегодня сорока принесла на хвосте, что тут отдыхаете вы, вот и сорвались мы с места, побросав все дела.

– Я не вас имела в виду, говоря о тех, кто сладко живёт, нигде не работая. Пожалуйста, не обижайтесь. Такой уж у меня характер.

– Женщине, красота которой затмевает мои глаза, всё простительно.

Разомлевшая в грубых объятиях белокурая фея решила пококетничать:

– А я не считаю себя красивой. Посмотрите на наших девушек – какие красавицы!

Она повернула голову в сторону своих подружек, красиво изогнув удлинённую шею, которая оказалась прямо у губ Салиха. И тут, забыв обо всём на свете, полковник впился своими мясистыми губищами в это белое манящее чудо.

Фея не обмякла, а резким движением отстранилась от распалённого мужчины и молча посмотрела в его глаза.

На мгновение Салих растерялся. Оплошность его не была такой уж страшной, но произошла неловкая заминка, и к этой минуте дама оказалась, надо сказать, более подготовленной. Если бы она воскликнула: «Фу, какой нахал!», это фактически означало бы одобрение грубых действий кавалера. Поняв это, полковник успокоился, в душе у него снова потеплело, язык развязался. Ведь не зря мафиозник Сакманов придумал Гаярову кличку Шаяров (от «шаяру» – шутить).

– Пожалуйста, не беспокойтесь, от моего поцелуя чирей не вылезет. Стерильно.

Дама, которая уже сурово сдвигала свои губки, всё-таки не смогла доиграть до конца роль оскорблённой невинности, тем более, что винные пары в её хорошенькой головке явно были не в ладах с этой ролью. Словом, дама прыснула от смеха, и смуглое лицо Гаярова возвратилось в сияние лучей, исходящих от синих глаз феи.

– Мы должны встретиться!

– Если будет суждено… – Фея уже успокоилась и отвечала осторожно.

– Будет, будет суждено! – пообещал полковник. – Я буду счастлив, если можно, узнать ваше имя.

– Вы много хотите, господин… как вас там… И за грубости вас прости да имя своё назови…

Музыка уже давно кончилась, а танцующие всё ещё стояли обнявшись. Первой опомнилась дама.

– Меня зовут Любовь Сергеевна, – сказала она и пошла к своему столику.

Подружки бурно, с аплодисментами приветствовали её, будто героя после славной битвы.

7

Цепкая память Сакманова вновь и вновь высвечивала последние события.

Тяжело пришлось неожиданно объявившемуся братишке. Попав в жёсткий переплёт на лестничной площадке, Рафаэль поначалу, сгоряча, не обратил внимание на побои, но потом почувствовал себя плохо. Тело горело, ныли рёбра и бока, вплоть до тазобедренной кости. А ещё пуще болела от обиды душа. Приехать в татарскую столицу и в «честь» встречи получить от татарских «горилл» ни за что ни про что такую трёпку!.. Это было выше его сил. Он проглотил бы обиду, если бы был в чём-то виноват. Но в чём он виноват? В том, что в поисках брата отправился на историческую родину, на землю предков? И встретил такой «приём»…

Когда Саит пришёл домой, Рафаэль неподвижно лежал на кровати, молча уставившись в потолок. Сакманов понял его душевное состояние.

– Рафаэль, никак ты и вправду захворал? Где у тебя болит?

– Обида гложет душу, абый. Вернулся я на землю, где родились и росли мои родители, наши предки, на святую для меня землю. Гостеприимство было оказано мне на самом высоком уровне. Устроили на меня… царскую охоту.

Саит считал себя в этом случае правым, но не считал виноватым и бедного родственника-магаданца. Более того, Сайту было немного стыдно.

– Время такое шебутное, браток. Приезжая издалека, родные должны хотя бы узнавать друг друга. А ты свалился как снег на голову.

– Ты, абый, человек образованный. Вот скажи, что есть ложь? Что есть правда? То, что мне кажется откровенной ложью, для другого может оказаться чуть ли не идеалом, что ли?

– Это философский вопрос, браток. На него многие мыслители пытались ответить, но ещё ни один из них не дал достаточно убедительного ответа.

А про себя Саит подумал: «Что за сдвиг по фазе у этого простака? Или мои обормоты слишком крепко двинули ему по лбу?»

– Как же так – не найти ответа на такой простой вопрос? – гнул своё братец. – Это же курам на смех. Сердце моё очерствело. Я никого не люблю, я всё человечество терпеть не могу.

«Да-а, всё-таки перестарались мои обормоты, – снова подумал Сайт. – И надо было так звездануть его. Только этого мне не хватало».

– И откуда у тебя мысли такие берутся, братец? – сказал он вслух. – Ты ведь ещё молодой. Вся жизнь у тебя впереди. Не понимаю, как можно ненавидеть человечество – этот венец мироздания?

– Человек очень плохой. Любая собака или свинья лучше человека. У них – четыре ноги. Собака сторожит дом, свинья даёт мясо, сало. А человек? Какая польза от человека?

– Ты не шути так, Рафаэль, как бы не покарал тебя Аллах за такие слова.

– Я сам для себя Бог и Аллах. Правда, я – бог одиночества, бог особого, странного мира. Я отвергнут всеми в нашем большом семействе, и чувствую себя какой-то никому не нужной щепкой, наделённой душой и брошенной в бездонный поток жизни…

Сакманов был человеком верующим, хотя и не поклонялся слепо канонам ислама. Поэтому как мусульманин он не одобрял богохульства, не принимал пренебрежения к Всевышнему. Человек должен во что-то, в кого-то верить.

Саит кое-что читал о философах, поэтах – этих людях не от мира сего, не приносивших зачастую пользу ни народу, ни обществу, ни даже собственной семье, но ставивших себя «выше» всей этой бренной жизни, витавших где-то высоко в облаках. Но откуда такие замашки, такое чванство, такая отстранённость, доходящая до беспардонности, у этого магаданского увальня, отличающегося от Санта разве что волосатыми ногами, искусственными зубами, более широким лбом, несколько меньшим ростом и меньшими годами?! Его ли это мысли? Не повторяет ли он кого-то? Или где-то вычитал и выдаёт их за свои?

– Откуда у тебя такая