Кит - Чхон Мёнгван

Когда дело закончили, полицейские велели Чхунхи подписать акты, объем которых составлял сотни листов. Но она даже не знала, как держать карандаш; после больших усилий полицейские вставили его в руку Чхунхи, и, тыча в место для подписи, требовали, чтобы она хоть что-нибудь написала. Сдерживаясь из последних сил, они ждали, пока Чхунхи смотрела то на карандаш, то на лист бумаги и, в конце концов, начала писать. Под нетерпеливыми взглядами суровых мужчин она старательно и очень тщательно что-то выписывала. Через несколько минут Чхунхи протянула лист акта одному из полицейских, и вот что там оказалось:

Взяв рисунок, полицейский некоторое время с интересом рассматривал его и затем, с недоумением наклонив голову к плечу, сказал:

— Очень странно. Разве такая страшная убийца может нарисовать такую красоту?

— А вы не знали? — сказал напарник, стоявший рядом, тоже всматриваясь в рисунок. — Вообще, душа убийцы более тонкая, чем у обычных людей.

— А что это за цветок?

— Не знаю. Не подсолнух ли?

— Для подсолнуха, кажется, этот слишком маленький.

— Да, может, вы и правы.

Это был не подсолнух. В тот день Чхунхи старательно рисовала мелколепестник, в изобилии растущий вокруг завода. Никто не знает, почему на месте подписи она изобразила этот цветок, но, если подумать, в этом нет ничего странного, ведь он привлек внимание девочки и отпечатался в ее зрительной памяти как самый привычный образ с той самой минуты, когда она впервые приехала на поезде в Пхёндэ. Полицейские же, закрыв наконец это долгое расследование, остались весьма довольны тем, что смогли получить собственноручную подпись подозреваемой, пусть даже и необычного вида.

Полиция доставила Чхунхи в большой город на поезде. По дороге она смотрела в окно и вспоминала, как много лет назад с мамой Кымбок ехала в Пхёндэ. Широкое небо, грядки на полях цвета охры и мелколепестник, цветущий вдоль железной дороги, оставались такими же, как и тогда. Чхунхи хорошо сохранила в памяти все картины, что проносились за окном. Вот так, связанная красной веревкой[22], она покидала Пхёндэ впервые с того дня, как приехала на эту станцию, держась за руку Кымбок.

Насколько точно Чхунхи осознавала трагедию, поломавшую всю ее жизнь? Являлось ли ее тело только источником страданий, униформой небесной кары, от которой нельзя освободиться? Какова была ее душа, заключенная в таком огромном теле? Насколько она понимала, с какой несправедливостью, равнодушием, враждой и ненавистью люди относились к ней? Если найдутся читатели, задающиеся подобными вопросами, то, вполне вероятно, все они обладают талантом рассказчика, потому что рассказ — это итог изучения абсурдных поворотов жизни. Объяснить их с точки зрения рассудка — дело непростое. С легкостью рассуждают о жизни только те, кто держит в себе нечистые помыслы. Они пытаются в одну-две строчки вместить философию жизни. Вот, например, как в этом тезисе:

«Все люди равны перед законом».

Однако в отношении Чхунхи это не сработало. Судья, разбиравшая ее дело, была одной из первых женщин-судей в истории Кореи и, как только к ней привели подсудимую, сразу пришла к выводу:

— На свете не может быть женщин с такой внешностью. Это не человек, а чудовище.

Увидев Чхунхи в первый раз, она испытала стыд за весь род человеческий, к которому относила и себя, почувствовала презрение к ней за то, что та смеет называться женщиной, а еще в судье неизвестно откуда всколыхнулось враждебное отношение к подсудимой. Даже не поинтересовавшись, в чем обвиняется Чхунхи, судья вскочила с кресла, сказала, что не может вести дело чудовища, и покинула зал заседаний.

Она родилась в очень богатой семье, получила образование в Японии и стала судьей, вызвав зависть многих женщин, но измены мужа довели ее до неврастении, и ей приходилось жить, постоянно истязая свое сердце.

Как это ни абсурдно, но ее обиды и желание мстить часто сказывались на подсудимых, которым она выносила приговоры. Вот в таком суде рассматривалось дело о большом пожаре в Пхёндэ. Несмотря на острый ум, эта судья, не обладавшая сексуальной привлекательностью, под строгой судейской мантией скрывала свою тайну — страшные раны, которые она, сходя с ума от ревности к молодым и чувственным женщинам мужа, по ночам наносила себе ножом, пылая ненавистью к своему увядающему телу. Эти порезы были ее судом над мужем и его любовницами, следами искупления грехов, совершаемых ими. Зато приговоры преступникам судья выносила чрезвычайно жестокие. Чем моложе оказывалась подсудимая, тем более суровое наказание она получала. Одну из них, укравшую в универмаге шарфик, судья наказала пожизненным заключением. А всех без исключения жен, изменивших мужу, приговаривала к смертной казни. Вы хотите спросить, как можно было выносить такие необоснованные решения? В то время это случалось нередко. Что тут говорить, если, например, Чхунхи без судебного решения заключили в камеру предварительного заключения на десять с лишним лет? Суд представлял собой просто сцену, где испытывали удачу подсудимых, и с самого начала не имел никакого отношения к справедливости. Вот такие дела в большинстве своем творились в эпоху Генерала.

Тюрьма

Это был другой мир. Окруженный красным забором и колючей проволокой прямоугольный участок земли, где собрали и заточили под одной крышей носителей рецессивных генов, школа преступников, где накачивают мышцы и учатся обращаться с ножом, где трусливых юнцов превращают в зверей, а мужчин в расцвете лет — в стариков, покорных, как овечки, где могут убить из-за одной сигареты, где справляют нужду в открытое ведро, где привыкают к однополым связям, где остановилось время — этот мир называется тюрьмой. Чхунхи вышла из фургона вместе с другими заключенными. На фасаде здания красовалась надпись:

Я НАМЕРЕВАЮСЬ НЕ НАКАЗЫВАТЬ ТЕБЯ,

А ВЕСТИ К ДОБРОДЕТЕЛИ.

Сначала Чхунхи подумала, что попала на другой кирпичный завод, потому что увидела знакомые красные кирпичи, с четырех сторон окружавшие территорию. Естественно, никакого понятия о тюрьме она не имела, поэтому ей показалось странным, что не видно печей. Странным она нашла и то, что вокруг находились одни женщины, ведь в Намбаране работали в основном мужчины. И, лишь оказавшись в камере на восемь человек, Чхунхи поняла, что новое пристанище очень сильно отличается от кирпичного завода. Увидев мощное тело и суровый взгляд вновь поступившей, арестантки не поняли, кто перед ними, мужчина или женщина, и, не зная, чего ждать, незаметно начали освобождать место. Однако главная в камере, бывшая сутенерша, повела себя иначе. Эта женщина оказалась в тюрьме по обвинению