Дачники. Любовь, дружба, семейные тайны, летние романы и комары – в рассказах современных писателей - Андрей Никоноров

Об одном розыгрыше Ильфа рассказала сестра его жены. Однажды Илья Арнольдович, загадочно улыбаясь, сказал Марии Николаевне: “Завтра к нам на целый день приедет художник Кукрыникс с женой и детьми”. В воскресенье рано утром открывается калитка, и входят… трое мужчин, каждый с женой и детьми.

В начале июня Константин Павлович одновременно с соседом посадил помидоры, рассаду они тоже покупали вместе. Помидоры всё никак не созревали. И как-то вечером он покрасил их в ярко-красный цвет. Утром, как только сосед это увидел, он бросился к Ротову с криком: “Костя, почему у тебя красные? Почему?”

Ротов любил радио и разбирался в технике, у него был приёмник. Он установил на террасе радиоточку, а из комнаты можно было вещать, и он постоянно кого-то разыгрывал. Например, моего папу разыграли так: как бы настоящий диктор объявил литературную передачу – отзыв Льва Никулина о романе Левина “Юноша”. Отзыв был ругательный. Папа поверил и возмутился: “Каков мерзавец, только вчера его встретил – он так хвалил! Как увижу, набью морду”.

Тогда приёмники ценились по количеству ламп. Как-то к Ротову пришёл знакомый, и между ними состоялся такой разговор: “Костя, я купил двухламповый, а у тебя какой?” – “У меня трёхламповый”. – “А где же третья?” – “А она в уборной”.

Некоторые розыгрыши я помню, но про папу мне рассказал Константин Павлович уже в пятидесятые годы. Они вместе плавали, в середине тридцатых, в Турцию и Италию. Он удивился, когда папа лёг поспать в новом костюме. Оказалось, что Боря не носил новые вещи, пока к ним не привыкнет. Из этой поездки нам с Иркой привезли по платьицу: мне васильковое, а Ирке красное.

В 1940 году после пионерского лагеря я приехала на дачу, когда уже не было Ильфа. Там жили Мария Николаевна и Сашенька. Она напоминала маленькую барышню, нежную, с медно-рыжими волосами и веснушками, в вязаном платьице. С ней гуляла воспитательница в буклях, которую звали “мадам”. Она учила Сашеньку французскому языку.

Наша дача оказалась несчастливой. С ней была связана какая-то мистика. Весной 1937-го умер Ильф – говорили, что перед его смертью на всей даче зажёгся свет. В начале 1940 года на Финской войне погиб мой папа – Борис Левин. Летом 1940-го на даче арестовали Константина Ротова, а летом 1942-го, в Отечественную войну, разбился на самолёте Евгений Петров. Предыдущий хозяин тоже погиб. И когда дачи не стало, наши мамы сказали: “Слава Богу, что у нас её нет”. К счастью, Константин Павлович остался жив и вернулся.

Сергей Шаргунов. Ёлочка

Мы гуляем среди сосен под рассеянным солнцем. Я придерживаю её справа, чувствуя нежную дряблость плоти сквозь ткань тёмно-синего платья.

Каждый наш шаг сопровождает звяканье. Посматриваю с любопытством на длинную чёрную железную палку, деревянную истёртую ручку, золотистый ободок ближе к резиновому наконечнику…

Мне кажется, что я веду маленькую девочку, недавно научившуюся ходить. Ей девяносто семь, но в ней столько детского, и, может быть, в этом секрет её долголетия. А может быть, в том, что она сосредоточена на себе, не умолкает и занудствует.

Моя прекрасная зануда!

Красные бусы колышутся на морщинистой шее. У неё дрожащий жалобный голосок, который то и дело становится резок и чёток, и, хотя речь её и расползается многословием, все детали неизменно точны.

Эти же чешуйчатые сосны высились повсюду в её детстве, только были прямее и тоньше, и было тогда не лето – зима, и сосен было гораздо больше, сплошной лес, а в нём редкие, пахнущие свежей древесиной жилища. Это было очень давно, но перенестись туда легко, не требует большого усилия представить снег, посыпанный стружкой, и рассказывает она так увлечённо и подробно, что время исчезает.

Её зовут Ёла. Тётя Ё.

Когда её родных убили и посадили, она поехала в Азию. Она посвятила жизнь геологии, пустыням и горам, даже нашла ракушку, названную её фамилией. Фамилия – крепкая ракушка, а улитке подошло бы нежное имя Ёла.

Она помнит, кто что ел, какая мебель стояла в комнатах, какую присказку выкрикнул мальчик, потом попавший под трамвай, и я, завидуя её памятливости, жалею, что почти всё уйдёт вместе с ней – нужна целая бригада исследователей, чтобы выслушивать, записывать, снабжать справками, выстраивать хронологически, вычленять уникальное. Её память имеет множество разветвлений – от крупных веток идут те, что потоньше, дальше во множестве совсем хрупкие веточки и даже иголки – для неё всё важно, на любой мелочи она может задерживаться бесконечно, как бы не сознавая, сколько времени проходит, и обидчиво повышает голос, если её перебить.

Она долго собиралась приехать и наконец приехала на такси с сиделкой. Та сказала шёпотом, что Ёла очень слаба и стесняется этого, не всегда может дойти из туалета до комнаты, зовёт, просит довести.

А всё-таки, приехав, она сразу захотела гулять, велела помощнице ждать, вцепилась в меня, повлекла за калитку.

Идти с ней тревожно, ведь она уверенно и бесстрашно заводит всё дальше по длинной улице мимо высоких заборов и огромных коттеджей, похожих на посольства. Тут теперь другие люди. Многие, впрочем, уже не здесь. Вот в этом квадратном тёмно-коричневом здании, напоминающем крематорий, жил владелец морского порта. “Это его дом, – говорю. – Знаешь такого? У него недавно порт изъяли”. Изъяли – мелодично-железное слово. Она без удивления, мимолётно косится на здание.

А вдруг она ослабеет в пути? А если начнёт падать? А если улетит?..

Заслышав шум машины, встаём на обочину к канаве, чтобы пропустить большого грязноватого “китайца”, который подпрыгивает на лежачих полицейских.

За рулём узнаю молодую блондинку-славянофилку. Она кивает, кривя рот. Дочь поэта, вчера ночью запостила очередной доносик на меня: враг народа, а ещё живёт в заповедном Пе…

Машина проезжает, и, как в театре, в конце улицы возникает человек с собакой – немолодой бровастый драматург-западник, когда-то он писал про меня: нельзя давать фашистам премии. Он издали машет рукой, впрочем, даже на расстоянии чувствую его настороженность. Сворачивает с псом в свою калитку.

Осколки советской литературы…

Ёла говорит о совсем недавних новогодних каникулах 1937 года – там, впереди. Отсюда – метров триста. Катились на санках с пригорка на лёд реки по пространству, где теперь дорога и в две стороны едут машины, а тогда машин никаких не было. Мороз был такой, какого теперь не