По грехам нашим - Борис Федорович Споров

Ростов прибыл в июне. Я вошел в секцию: он стоял в окружении «пятидесятников» – так у нас называли арестованных не раньше весны 1956 года – еще в домашнем, не облаченный в лагерную робу, и мне показалось – он прекрасен: роста выше среднего, крепок и строен, умнолик, мужественно-правильные черты лица, темные пышные волосы, широко раскрытые светлые глаза и во весь рот особенно белозубый. Он смотрел и улыбался с таким достоинством, что меня это буквально смутило.

– Кто он? – бестолково спросил я у Захария. И невозмутимо покорный и тихий Захарий ответил:

– С этапом пришел, один – семь лет. Андреем зовут…

Беспечно гоняли чаи до ноября. Амнистии не состоялось, и опричники подняли было оброненную узду и кнут. Вновь начали гнуть, нет, не насмерть, но до переломов… Не знаю, как они, но я не переломился, потому что гнулся, потому что служил своей идее, потому что выживал. Да и срок мой был по-советски невелик, хотя и исчислялся годами. И все-таки то была посильная каторга, и только после 1960 года «пятидесятники» поняли, что они мучительно страдают.

С тех пор минуло двадцать лет. И как будто ничего не осталось от прошлого: только подгнетная память да вот теперь от Ростова рукопись и дневники, из чего и пытаюсь собрать повесть или роман – пестрый, разностильный роман подельников, да память моя, как в остуде опавшие листья – детские ладошки на уставшей холодное земле. Нет Ростова. Вот так просто: был – и нет, канул в вечность.

Рукопись Андрея Ростова

1

Предстал и я, записной славянин, перед вратами в ад, над которыми черным по красному «Труд облагораживает человека». Это – один из концлагерей в Мордовии. Восемь месяцев со дня ареста. Предстояло еще шесть лет и четыре месяца – все впереди. А пока жив памятью и ненавистью – нелегко. Мне и следователь предрекал тяжелый срок. О том же напомнил прокурор, о том же твердили вертухаи и режим на пересылке. Они будут гнуть, я не буду гнуться, а кто не гнется – тот ломается. И все сулят обломать, уделать «красюка». И никто из этих опричников не догадывался, что для меня моя внешность не существует. Мне бы достоинство сохранить, не унизиться до падения. Тем и живу с детства. Кто-то богаче, я – нищ… А унизить все так и рвутся из ошейников. Тот же следователь – такая ли паскуда: плывет в ухмылке – в дневниках о власти и о вождях достаточно на любой срок, так ведь найдет записи о девчонках и начнет с матерком о половом вопросе – что да как, да где? Изводит час, два – унижает, ногами топчет… А прокурор – на суде: «Красив и молод подсудимый, стало быть, велико самомнение. Вот я и прошу в виде особого поощрения – десять лет ИТЛ общего режима»… А тупорылый вертухай на пересылке: «Или подрисовать красавца – это мы могем». Всё могут. И так на каждом шагу – гнут, унижают…

Такое редко случается: по этапу в лагерь я пришел один. Всех повезли дальше, а меня высадили. Двое с оружием, третий с собакой – скорее, скорее, почти бегом. Зато полчаса стоял перед воротами: с пустыми руками, налегке, с нелегкой думой… О чем я думал в те полчаса стояния? А думал я о матери. О ней я постоянно думал, помнил постоянно, но тогда я думал зримо, что ли, думал и представлял: я уже там, за воротами, в зоне, а она здесь – возле ворот, а между нами власть. И кликает мать, как раненая птица, зовет… Ведь ей уже пятьдесят шесть лет. Дождется ли… Страдалица, сердце мое. Вышла замуж в тридцать пять лет, а через два года муж ушел на фронт – навечно ушел. Поднялся сын, поступил учиться – на историка! – и тоже отняли, и, кто знает, может, навсегда… Она у меня рослая и статная, не просто учительница – мой учитель… Неужели такой вот навсегда и останется она в моей опаленной памяти: единственная свиданка – мы сидим за столом по разные стороны, а с торца вертухай курит. И ресницы матери дрожат, пальцы будто ощупывают поверхность стола, и я не только вижу, но и физически ощущаю, с каким трудом она переводит дыхание; она не в силах вымолвить слова. А время свиданки истекает. И мне тоже трудно дышать, и я с трудом перевожу дыхание, и не хватает сил сказать: «Мама, прости меня, родная»… Так и не сказал.

И чтобы отвлечься от смертельной тоски, тогда же, у ворот, неожиданно решил: а ведь ладно, что раненько меня загребли – в двадцать восемь лет освобожусь. И матушка дождется. И семьи пока нет. В тридцать-то или в сорок садиться труднее… Так оплошно думалось. Это я уже года три спустя понял, что определившемуся в жизни легче садиться. Такой черпает опыт в уже отлитую форму. Нас же, неоперившихся и зеленых, рубили под корень – топором и по голеням, уродовали на всю жизнь. Освобождались, но уже поздно было учиться, поздно влюбляться, и судимость гнала под улюлюканье по городам и весям, как чума… О, как я тогда перед лагерными воротами ненавидел кремлевских вождей, как ненавидел! Я смог бы свершить любое преступление… Но ненавидел я и себя, вчерашнего комсюка, который тоже врал, голосовал за ложь, уверял других, что ложь – истина, хотя в конце концов на институтской комсомольской конференции выступил с призывом распустить эту иезуитскую организацию… Вот, думал тогда же, и на эшафоте. И никакого преступления: не захотел повиниться, а все остальное – в личном дневнике. А ведь это равно, что за мысли судить; дневник – второе я, собеседник. Так ведь нет – пожалуйте, коммунистическая формулировочка: изготовлял и хранил антисоветские материалы, тем самым проводил подрывную антисоветскую деятельность… И все, и сюда – на семь лет. Только почему это они вправе распоряжаться мной? И почему я не удавил следователя или прокурора – почему?! Почему не разбил свою голову о стену?! Стена. Все только работают, только выполняют свои обязанности – и не перед кем возмутиться, некого разоблачить перед миром. Глухая стена без конца и края – вот и бейся головою в стену. Это я понял и под следствием, и на суде, но так живо там – перед воротами. Стою один; конвой ушел – точно для