По грехам нашим - Борис Федорович Споров

– Чо крутишься – в какую сторону бежать? Отсюда не убегишь.

Стоит это на вышке харя, навалилась на барьер и ухмыляется.

– Ты чо, бегун, с пустыми руками? Не из артистов, морда смазливая? Мотряй, раком поставят.

– Вот на твою долю смази и не хватило, – говорю злобно, – вместо морды тебе сраку приделали и выставили на вышку пугать людей.

Он, видимо, задохнулся от гнева – клац затвором.

– Ложись! – и хлесть над головой…

Устоял, и только челюсти заломило.

– Ну что там пукаешь, что пукаешь? – С вахты лениво вышел конвоир. – Ну, иди сюда, иди, красюк, не ворота же для тебя отворять.

И только я поравнялся – под ребра мне, как молотком: на тебе!

– Приучайся к уважительности, красюк, облагораживайся, не то ведь и не откинешься.

А на вахте:

– Куды прешься, баран!.. Хвамилия… имя! Статья, пункт, срок… раздевайсь! – так и рявкнул хрипато.

Ну, думаю, началось… может, думаю, здесь удавить одного – тем и кончить дело… А мама?.. Переступить и через это. Там свои, здесь – опричники. Неужели сломят…

– Захрякин, брось ты его на х… Пусть идет. Сам и окочурится.

– Говно жрать заставлю!

«Нет, Захрякин, загребёшься… скорее уж головой в стену», – решил я, цепенея от напряжения.

– Все понял?.. Ну так иди, что стоишь?

И я усмехнулся, нервно или злобно, но усмехнулся:

– Да вот, гражданин начальник, хочу запомнить первый шаг в рабство. Ещё-то первого не будет.

– Иди… запоминай.

И я шагнул в зону.

«Вот он, – подумалось, – образ «призрачного коммунизма» – общежитие для мужиков».

2

Лагерная территория – прямоугольник метров двести на четыреста. А вокруг сплошным заплотом из кругляка четырехметровый забор с козырьком буквой «Г» и проволокой по верху. С обеих сторон вдоль забора распашка под грабли – это запретка, за убийство человека в которой на грудь вешают орден. Колючая проволока – американка – по запретке в несколько рядов с перехлестами по диагонали. В ненастье вдоль забора овчарки. По углам и через пятьдесят метров линейные вышки для надзора. С вышек прожекторы, а по забору гирлянды осветительных фонарей. Внушительно и непреступно.

Первое время бродил я потерянно по зоне, изучал свой дом. Мне хотелось не просто запомнить этот нетленный образ, но проникнуться в историческую обусловленность лагерного коммунизма.

Слева от ворот и вахты – административный барак с окнами и в лагерь, и на волю: здесь их штаб – начальник режима, опер, здесь врачебные кабинеты для Кумовьев и Кумушек. Я за весь свой срок так и не смог понять систему лагерного медицинского обслуживания – или это ведомственная поликлиника, или медицина для заключенных, используемая опричниками не по назначению.

Далее, по запретке, домик нарядчика, а еще дальше – сушилка, где зимой и в слякотное время сушили обувь и бушлаты.

Захарий – мой добрый просветитель – говорил:

– До пятьдесят шестого года сушилки и вовсе не было, а раньше где-то была, сгорела, обсушивались в секциях. А в теперешней сушилке лепила наш сидел. Рядом с больничкой сарай – туда зимой трупы штабелем… Весной похоронную бригаду подкормят – недели за две и управлялись… Понятно, без гробов. Бирку с номером на ногу – и повезли. Воз – в яму, воз – в яму. Сам я в той бригаде не бывал, а так-то многие возили. В больничке и я фитилил не раз, прощался со светом, а вот смотри – живой, значит, не судьба.

Вглубь зоны бараки – на две секции, на четыре. Всего тринадцать бараков. В одной из секций ПВЧ – газеты, плакаты, актив. Рядом летняя сцена под навесом, для сидения доски на столбушках. От барака к бараку деревянные настилы. Лагерь, говорят, ставили на болоте. Ногами осушили.

Четыре барака «ленинских» – в начале двадцатых годов строили. Сгнили, а стоят. Крыс много, да зимой продувает шибко. И все другие бараки довоенные…

От ворот зону надвое рассекает дорога к БУРу. Справа от дороги посылочная, щит для вывешивания списков на посылки и письма; здесь же на подвеске кусок рельса с билом – как вечевой колокол, на поверку, для отбоя. Слева, впритык к вахте, единственное как будто недостроенное кирпичное здание – карцер, ШИЗО… Дальше склад с обмундированием для заключенных. А в конце дороги за колючей проволокой БУР – это тюрьма внутри лагеря. БУР и днем снаружи запирают, и пайка хлеба там меньше, и шулюмка жиже, одним словом – БУР.

– В БУР и по одному дергают, а могут и бригадой замести. Всяко бывает, у каждой Кумы свои порядки.

Слева от ШИЗО площадь размером в половину футбольного поля – место на случай повальных шмонов. За полем центр лагерной жизни – столовая из брусьев. За два захода в такой столовой может поесть весь лагерь. Длинные черные столы в три ряда, а в конце раздаточные окна.

– Э, тамотко и столы все вылизаны, не только миски, – вздохнув, как-то сказал Захарий.

И еще важная точка – перед входом в столовую – хлеборезка. Здесь тоже раздаточная, тоже ставень с крепким запором.

Вот и все. А дальше – за поле и столовую – забор с малой вахтой в рабочую зону. А в углу, слева от вахты, приземистая затхлая баня, куда тоже организованно, бригадами. И подчиняются все без исключения строевому режиму, потому что один не придет – вся бригада стоять будет. Как оборут в тридцать глоток, в следующий раз первым припрыгаешь.

Территория утоптана. Травы почти нет, но на редкость много молоденьких дерев. Подниматься деревам в лагере не дают – вырубают. Лишь одно старое дерево в зоне со спиленным верхом, до земли сникшая ива возле «Китайки» – домика с плитой, где можно и кашу сварить, была бы крупа, и чаек заварить, была бы заварка. Общественная кухня на всех – бойкое место в зоне.

* * *

Когда я вошел в зону, наверно, впервые так обостренно понял, что гол я как сокол – ну, ничего, кроме пачки сигарет и коробки спичек, лишь прикрытое тело и душа. Я шел, и в голову мою клятвенно вколачивалась мысль: и вот так весь срок, всю жизнь – и уйду ничем не обремененный… Они хотят, чтобы я сломился, чтобы упал к их ногам и уже никогда не поднялся… Я почему об этом? Да потому, что тогда же и подумал о главном: да кто такие – они?! Мы – они! Что это за противостояние? С кем это – физическое и духовное, наверно, противоборство?.. Вот тогда-то