По грехам нашим - Борис Федорович Споров

– Какой лейтенант? – спрашиваю, видимо, резко.

– Ростик, в вас гениальные задатки – откуда вы идете?.. Вот я и спрашиваю. – Меклис вздернул навстречу острый подбородочек, и глаза его за толстыми стеклами очков вдруг пыхнули провальной пустотой: – Чем он интересовался?

– А-а… Моей работой и Легиным.

– А сидеть долго обещает?

– До звонка.

– Так и будет, – подтвердил Легин, продолжая улыбаться. – А что, парни, из Роста вышел бы отличный игровой лидер партии, а?

– Если партия вооруженная, я и без игры могу, – морщась от досады, ответил я к всеобщему восторгу.

Прибежал Пантюша, принес чай… И потекло мирное чаепитие с восточными сладостями из чьей-то московской посылки… Я отстранился от разговора, забылся.

– Э, любой бунт освежает общество, молодит, – продолжал кто-то. И при слове бунт, мне показалось, я вздрогнул и зубы мои невольно скрежетнули.

– Ростик, а Ростик, а вы бригадный фюрер. – Меклис грозил мне тоненьким указательным пальчиком. – Не обходите нас, пьющих здесь чай, – и заклохтал, посмеиваясь.

Заговорили почему-то о возможном пересмотре дел, о том, что лагерь забит битком, на поле ставят палатки. И вновь с посмехом возвращались к бунту, который мог бы поддержать дух приунывших зэков… Так и урчали – без возмущения и негодования, но рассудительно и дерзко.

И тогда я сделал открытие: евреи не только закоренелые материалисты, но и подпольные заговорщики, и в тоненьких пальчиках Меклиса – воистину воля.

Когда уже перед сном я спросил у Легина, а кто такой Меклис?

– Да никто, – ответил он, – кандидат наук, математик. – И помолчав: – Боец.

Все это было в пятницу, а в понедельник с вечерней поверки меня дернули на пять суток без вывода.

На двадцать третьем году жизни я оказался в штрафном изоляторе. Кирпичная неоштукатуренная коробка, бетонный пол, бетонная тумба для сидения, в углу параша, под потолком небольшое оконце с решеткой, но даже без рамы – и все. Первый день – хлеб и вода, второй день – хлеб и миска баланды. Такое вот чередование. Ну и что – пять-то дней! Но это только в кино – ну и что! Для человека даже летом, даже пять суток – тяжело и даже мучительно. Отобрано курево – и это когда и делать-то еще нечего, как только покурить. И еще неопытность. И холод – даже летом. Зимой бы я, наверно, погиб. На шесть ночных часов по коммунистическим гуманным законам положен деревянный щит. Но щит надо просить, грохать в дверь и требовать, а иначе – забудут. Вот обо мне и забыли. Я лег на бетон, положив под голову ботинки, – и уснул… И только на четвертую ночь мне неожиданно предложили щит, но я уже температурил и дышал с болью и хрипом.

4

Сумрачная, с запахом плесени столовая. Столы рядами, скамейки с обеих сторон столов, стопы дюралевых мисок, в руках ложки и хлеб. Очереди к раздаточным окнам. Мясные щи – такое случается не чаще революционных праздников. Наваристые щи – со свининой, да только запашок несъедобный. Перчику, перчику, эх, горчицы не маем… Кто-то отодвинул миску, выругался, взялся за «шрапнель» – надежнее. Пристукивают ложки по мискам, экий кандальный стукоток.

– Да и что там глядеть, не можешь исти – оставь, с голоду не хвитилим, и то добре.

– Что не гляди, что не гляди? Во гады – с червями! Где, где… Гляди сюда! Бери миску – вот! Что это – хрен собачий? Черви… Ты чем кормишь, пес! – и миску со щами в раздатчика: на тебе!

Но в хозбригаде тиуны еще те: выскакивает ярый, черпаком по горбу хрясть, хрясть! Иди к начальнику права качать!..

А вот и «пятидесятники» сгрудились… Пошли с мисками в руках на вахту. На пути рельса. Замолотили беспорядочно по рельсе, ну набат! Заключенные – народ подневольный: в рельсу зовут – айда.

А с вахты уже и наряд бежит: поругиваются.

– Прекратить… Разойдись! Па-баракам!

– Безобразие, с червями кормят – и еще разойдись! – с вызовом кричит Каела. – Это что такое! Вонища, дышать нечем!.. Вы дома, гражданин начальник, едите с червями?!

А киевлянин Назаренко хлещет по рельсе. Надзиратель, наконец, прорвался к нему, выхватил било.

– Рас-ходись!

– Чего расходись! Видишь – черви!

– Э, парни, в кондей тянут!

– Стой, куда!

– Держите его!

– Даешь начальника лагеря!

– Это же фашизм – с червями!

И хлесь миску на спину надзирателю… Кто такой, что такое?! А в ответ в десяток глоток:

– Начальника лагеря требуем!

– Прокурора по надзору!

Чичас будет – развернулись и трусцой на вахту. А тут уже и Легин выступает:

– Парни, активного сопротивления не проявлять. Не давать выхватывать по одному. Стрелять по зоне не будут – не то время. Лупи по рельсе! Оповестить рабочую зону…

Появился другой болт – зазвенела демидовская рельса.

– Братья, мы должны заявить о себе, что мы не стадо баранов, с которых можно и шкуру содрать! – взывал Кривоносов. – Это берьевские выкормыши, они способны на все… Вот они уже бегут – пять, восемь костоломов. Беритесь под руки, кольцом в два ряда, вокруг меня, вокруг!.. Граждане менты, мы не позволим тащить наших товарищей в БУР! Мы повинуемся режиму, но мы требуем объяснения, на каком основании нас кормят гнилым мясом!..

– Ра-зоидись!

– Не провоцируйте, мы драться с вами не станем… Какое вы имеете право заламывать руки! Братья, блокируем их в кольцо!

И как только ряды разъялись и появилась опасность оказаться в кольце, надзиратели развернулись к вахте.

– Руку выломил, гражданин пес!

– Лупи в рельсу!

– Требуем прокурора по надзору! А пока – начальника лагеря!

– Эгей, ребята, послушайте деда! – взывал Захарий. – Прокурора, может, вы и дождетесь, а вон погляньте на вышку! – На ближайшей вышке был снят маскировочный щиток, и теперь обнажился хобот пулемета, который поворачивался то в одну, то в другую сторону – проверяли боевую готовность. – Поверьте мне, старому, – кровь прольется…

– Кончай, дед, иди в секцию. – Молодой мужчина подхватил под руку Захария и силой повлек к бараку.

Хлопнула штабная дверь, и все увидели, что без сопровождающих к ним идет начальник режима. Шел он спокойно, валко, то закладывая руки за спину, то вяло похрустывая пальцами.

Зная былую свирепость начальника режима, приутихли. Старики отступили за спины молодых, а некоторые юркнули к баракам, подальше от греха, однако добрая сотня «пятидесятников» оставалась на месте.

С полминуты майор напряженно стоял перед сбившимися в кучу заключенными. И каждый, наверно, думал: с чего же он начнет – с угроз, с уговора, с приказа или с предупреждения? И сам майор думал, с чего начать? Начать-то с чего – он знал, да только