По грехам нашим - Борис Федорович Споров

год юбилейный и даже в управлении точно не могут сказать, останутся после Октябрьской лагеря или их расформируют, по крайней мере, приказано пересмотреть и частично ликвидировать местные архивы. Так что если теперь учинить правеж, то и самому можно погореть, и он решил: пусть болтают, они и сидят за язык… И все-таки Режим не смог уйти от соблазна продемонстрировать хотя бы на словах свою силу, облеченную властью. Набычившись, он сиповато сказал:

– Я бы вас за пятнадцать минут… на параши усадил. Только время не то…

– Какое вы имеете право кормить с червями?!

Но такие выкрики майор и не воспринимал.

– Р-революционеры, – он усмехнулся презрительно, – нашли место права качать. Пошли на сцену. – И не повернув головы, не оглянувшись, майор все так же уверенно направился к летней сцене.

Надо бы оставаться на месте, чем и попытаться навязать свою волю, но, наверно, каждый с удивлением подумал: а и верно – там и сидеть можно, и выступить со сцены – и ты на виду, и тебя видно, и тебе всех видать. И потянулись следом за майором. И только Меклис, усмехнувшись, как сплюнул: «Бараны».

Майор выслушал претензии. Выступил сам и в свою очередь тоже высказал претензии; обещал разобраться и на вечерней поверке объявить по части кухни и червей. Обещал доложить начальнику лагеря о требовании встретиться с прокурором по надзору.

– Вот и тупичок, – заключил он. – Если хотите – выступайте хоть до отбоя, вы ведь все равно тунеядцы, а мне ваши дела решать – я пошел.

Посидели, покурили да и разошлись, так и не приняв никакого решения. Лагерь притих и как будто, успокоился.

Но после работы, когда с объектов пришли парни, после вечерней каши зона вновь зашевелилась. Каела, Легин, Кривоносов и Лось шныряли по баракам, объявляя, что на поверке Кум доложит по кухне, в ответ – потребуем прокурора. В одной из секций, где в основном жили западные украинцы, на Каелу шикнули: «Геть, активист, смуту заваришь – тай в кусты?!» Каела промолчал, но в очередной барак не пошел.

На поверке ни о каких червях и речи не было, да и сам майор не объявился. И тогда несколько сот голосов призвали: «Бастовать! Завтра не выходим на работу!»

Утром на работу вышло меньше половины зоны. Ушли от греха подальше сектанты да битые каторжане. Но неожиданно забастовку поддержали «власовцы», намереваясь потребовать пересмотра дел.

С утра на сцене начали митинговать. Создали забастовочный комитет, который и возглавил Кривоносов.

Вот так и началась «эстрадная» забастовка.

5

Я еле добрел до барака, еле взлез на вагонку и – мне показалось – тотчас лишился сознания… Очнулся оттого, что меня легонько тряс Захарий.

– Андрей, Андрей, да ты что же это, никак погибаешь… да очнись, сынок, молока вот добыл, принесли пол-литра. Давай с травкой пить – ты никак в воспалении легких…

Он и еще что-то говорил, а я никак не мог понять, о чем он: туманом затмило мой взгляд, и уши заложило, и весь я исходил жаром и грудным стоном… И Захарий поил меня из ложки молоком с отваром каких-то трав, прикладывал на спину и на грудь что-то обжигающее, оказалось, мешочки с горячим песком, кутал и вытирал влажной тряпицей мое тлеющее лицо… Мне же постоянно хотелось спросить, а может, он вовсе не Захарий, а мой батька… Потом мне грезилось, что за мной ухаживает Легин и что прошло времени неделя, две, а может четыре. Когда же я в один какой-то момент проснулся, а не очнулся, то скоро все и прояснилось: времени после ШИЗО и всего-то прошло – полтора суток. Весь я в поту и ознобе; одеяло с Легина на мне, а сам Легин с тех пор, как зона забастовала, не спал на своей вагонке – и никто рядом не спал.

– На больничку тебя надо бы… там и полежал бы. А тут, смотри, кавардак. Ихняя врачиха и в зону не пойдет, а наш лепила сам на больничке, – монотонно гудел Захарий, видя, что я живой. А уж куда живой – ни вдохнуть, ни выдохнуть. А тут еще и в туалет приспичило. Захарий враз и за помощью:

– Ты, – говорит, – Андрей, дойдешь ли до нужника?.. А дойдешь, так я побегу к штабу, авось врачиха туточки, авось и примет и отправит на больничку…

Врачиха оказалась у себя, но посмотреть не захотела. Дала десяток горчичников, две жаропонижающих таблетки, пообещав на днях отправить в стационар.

Передохнув, я все же добрался до летней сцены. Я даже не страдал от того, что не могу принять участия в забастовке. Производство все-таки было парализовано.

На сцене восседали начальник режима и Кум. Свое выступление перед заключенными заканчивал прокурор из Саранска. Закончил он напоминанием, что имеет дело с государственными преступниками, о чем и советовал не забывать, но что жалобы и требования он доведет до КГБ республики.

Уже через минуту поднялся галдеж, начались выкрики, затем на сцену полезли зэки. И все они требовали. Нет, не просили, требовали – единственно верная позиция. Но и, с другой стороны, логика была проста и железна: вы нарушили закон, вы лишены прав на время заключения. Если же в чем-то нарушен режим – пишите жалобы. Рассмотрим, устраним. Если же беспорядки продолжатся, то будет применено насилие в рамках установленного законом режима…

«Здесь нужен бунт – с оружием, с кровопролитием, а это все линь эстрада», – с трудом рассудил я.

Впрочем, я уже ничего не соображал; мне казалось, что падаю, падаю и никак не могу упасть. А слова и выкрики выступающих – точно палка по моей голове.

6

В больнице я валялся месяц. В секции на двадцать коек лежали в основном пожилые и старые люди – болезни всякие, я – единственный с воспалением легких. Врач сказал: попадешь в изолятор зимой – не выживешь… Из заключенных и обслуга, и врачи, и только главврач-хирург вольный. Но поразила меня не больница, а человек на пятьсот инвалидная зона.

Уже через неделю я в любое время мог выходить на прогулку в зону. И здесь тоже были только политические заключенные – больные: язвенники, туберкулезники, почечники, сердечники, которые без таблеток и шага сделать не могли; каждый примерно пятый без руки или без ноги; двое – без обеих ног – ползали по зоне в кожаных протезах; один без руки и без ноги. И все это скопление несчастных и калек в унынии передвигалось от запретки к запретке. Ругались, ссорились, гудели друг на друга и очень редко