По грехам нашим - Борис Федорович Споров

Каин сидел широко, в расстегнутой куртке. Трикотажная черная майка плотно облегала его поистине богатырскую грудь. Покуривал всласть сигаретку, точно и это для здоровья. И щурился, и улыбался он, и я, наверно, завидовал ему. Нет, не животной крепости завидовал, а способности радоваться тому, что дано, что вокруг, что есть. Невольно хотелось еще и еще приобщиться к нему, к его делу, и я ужё намеревался просить номер, когда вдруг заговорили о необходимости единовластия и диктатуры во время любой переворотной ситуации.

– Вроде бы переворот, против тирании, но опять же путем тирании. – Каин все так же улыбался, губы его выгибались, а глазом он косил в сторону Захария, и я изумился прямо-таки звериной его оглядности: он контролировал Захария, хотя тот был далеко и не мог слышать нашего разговора.

– А как иначе – насилие в истории присутствует в виде зла неизменно. Нет зла, нет и добра. Может, все не так, может, парадокс, но доля необходимости и в этом есть, – говорю в ответ.

– Есть-то есть, но это когда тебя не касается. Пока «капусту» рубишь ты – революционная законность; когда же тебя – произвол, тирания.

Легко представив такую ситуацию, я засмеялся:

– Тут уж по принципу: не лезь в волки, коли хвост телячий. Для утверждения власти кратковременный террор неизбежен…

А он все щурился солнечно и улыбался.

– Да, – спохватился я, – все, кажется, обговорили, а об этом и не вспомнили: как предусматривается выход?..

– Никак.

– Никак – не бывает… Разочаровался, меняю политические взгляды, болен – короче, вывожу из игры. И что?

Каин наставил указательный палец и по-детски с улыбкой приговорил:

– Пук!

И на один, на один только момент маска с лица его упала: притиснутое лицо его как будто покрылось пленкой и даже скользнуло лоском пергамента; глаза охолодели, точно истекли и застыли, рот обвис, а среди лба обозначилось слабое розовое пятно… Наконец щелчком он сшиб со стола нахального шмеля и пояснил уже спокойно, с улыбкой:

– Выхода нет. По закону особого времени. Можно и не сразу, можно иначе, только выхода из партии нет.

И я содрогнулся, с трудом перевел дыхание. Но и на сей раз промолчал.

Наверно, тогда и поколебалась основательно моя теория свинцового бунта. Меня, решившего объясняться лишь языком силы, презирающего «эстрадный бунт», пожалуй, внезапно поразила чудовищная перспектива: вышел из партии – смерть. Следовательно, все члены партии – заложники. Любое противоречие может обернуться смертью. Ведь если ты не согласен с партией, с ее программой, можно поставить вопрос так, что ты автоматически выходишь из партии. До этого в категоричной форме даже марксисты не додумались. Я прикидывал такой режим и прямо и косвенно, возвращался к программе партии и вновь примеривал и прикидывал, и в конце концов сделал для себя вывод, что это, собственно, те же троцкистские штаны, лишь наизнанку. Следовательно, это все тот же политический авантюризм. Я в такие куклы не играю.

Но вот задача: под авантюризм подпадал и мой бунт.

И все-таки оставалась открытая рана – ненависть к существующей власти. Грезилось отмщение. Но как отмстить?

Я не видел иного избавления, как только через оружие. А вот оказалось, прежде всего самому необходимо стать кандальником, заложником. Тогда же и сам я буду призван сеять смерть – повязать в заложники двадцать миллионов коммунистов, чтобы затем призвать столько же новых партийцев в свою партию. Господи, а нельзя ли без партий?.. Тогда я должен смириться – и просто жить… Хорошо, – рассуждал я уже практически, – ни людей партии, ни их практической деятельности я не знаю, но уже заочно, заведомо призван закладывать в залог свою жизнь во имя опять же светлого будущего… Отказаться не поздно, номер пока еще я не получил, но отказавшись, что я обрету, как просуществую в лагере, к чему освобожусь на двадцать девятом году жизни… Сулят зачеты, досрочное освобождение, но как только подумаю, что всюду я должен горбиться, приносить доходы системе – и смерть награда. Юбилей проглотили, теперь сулят новый кодекс и освобождение по пересмотру дел. Но Захарий утверждает, что и это – параша, что параши здесь вечны. Их умышленно распускают, чтобы рабы на что-то надеялись, были бы покорны… Вот так и подобно рассуждая, я молчал, я не давал ответа, впрочем, понимая, что слишком много информации авансом уже получил. Молчал и Каин. Мы как будто испытывали друг друга, от случая к случаю сходились за кружкой чая – и молчали.

* * *

Когда я вспоминаю прошлое, то ясно сознаю, что первый год в лагере для меня был труднейшим. Позднее я заразился идеей выживания – выжить и освободиться – и это исподволь заменяло любую цель. На первом же году такой идеи не было, и я не успевал выходить из одуряющего уныния. А ведь зайдешь в секцию: сидят Меклис с Каёлой – играют в шахматы, спокойные, гладенькие и даже сытые и ухоженные, а ведь у каждого по пятерке, оба на подвозке опилок в кочегарке, но глядишь на них – ну, в доме отдыха. На себя оглянешься – душа и та черная, никакой отдушины, никакого смягчения.

Рано вечером, до ужина, я уже собрался к Каину, когда вошел Пантюша и невнятно проговорил:

– Каина дергают, с вертухаем на вахту с вещами…

Я поспешил из секции. Каин с конвоиром уже шли к вахте. Я дождался их и пошел рядом:

– Куда?

– Думаю, по чьему-то совету… Уж лучше бы в зиму.

– Шевелись. Без разговоров, – одернул конвоир.

– Ты что рычишь?! Не с тобой говорят. Идешь и иди, – гневно рыкнул Каин, и удивительно, вертухай не проронил ни слова в ответ. Вот уж знают, с кем дело имеют.

Возле вахты минут на десять его оставили одного.

От столовой и бараков потянулись «пятидесятники». А пока мы были одни, Каин сказал:

– Мы так и не подписали договор, может, и к лучшему – сплошняком шушера… К тебе подойдет человек со словами «я от Каина» – ему верь. Запомнил? Ну, до побачения.

Мы пожали руки.

Сошлись парни проводить.

«Неужели все они заложники – без выхода?» – уныло подумал я.

Некуда

1

Удивительно, мне стало не хватать Каина. И одиноко вдруг стало: не потому, что нет его рядом, а потому что – нет в зоне. И к Легину тоже привязался. А вот к Пантюше, наверно, не привяжусь. Правда, сегодня посмотрел на него со стороны, а у него