По грехам нашим - Борис Федорович Споров

Бугра коробило. Я пододвинул ему кружку, а он вдруг вскочил на ноги:

– Ну ж ты, курва-мама – восемь бы рокив хозяину оставить, а! Пойду до Кума, шоб ты сказився… Нет, не верю…

2

В тот день я мыл в секции полы, а Захарий золой чистил и мыл питьевые бачки. А после обеда мы с хозбригадой по графику должны были идти в баню.

Баня – раз и навсегда установленный конвейер.

При входе раздеваешься, связываешь шмотки бечевкой и вешаешь на жердь – для вшивопарки. Перед моечной деревянной лопаткой молдаванин Иона, по прозвищу Полтора Ивана, нашлепывает входящему на голову или на плечо жидкого вонючего мыла. Далее полагается тазик горячей воды, в котором ты и моешь себе голову, а затем оттираешь тело мочалкой. Ополоснув от мыла голову и лицо, строимся к Ионе для бритья – брил он неповторимо, так что уже при подходе начинались судороги в животе. Своей лапищей он буквально обхватывал твою голову, натягивал кожу щеки и одним-двумя движениями сбривал щетину, затем так же – другую, затем прихватывал за нос и двумя движениями сбривал усы и четырьмя движениями – подбородок от горла. И это опасной бритвой, затрачивая на человека не более минуты. При этом он мог с кем-то разговаривать, курить, отвлекаться на окрики. Говорили, что Иона в этой зоне брил уже лет десять и порезал лишь однажды, когда под ногами провалился сопревший пол. После бритья гуськом проходили под теплый душ, где за минуту каждый смывал с себя мыло и нашлепки с бритвы. Вот и вся баня. Но то для всех прочих. Хозбригада мылась свободно, можно было налить и два тазика воды, и мыло выдавали жесткое, хозяйственное, по крохотному кубику.

* * *

Баланда из сушеной картошки и сушеной капусты без жира была до тошноты противна. Я было достал из кармана кулечек с черным перцем, но, видя, что миски свободные есть и можно тотчас получить шрапнель, поднялся и пошел к раздаче… Захарий так и сидел в морочном раздумье: рядом с миской лежала ложка со смальцем и ломоть хлеба. Старик, похоже, забыл о еде, он смотрел куда-то за пределы столовой.

– Ешь, – сказал я ему, поставив на стол миску с кашей. – Ешь и не уходи так далеко.

Он поморщился.

– Уже наелся, не могу… Сам ешь, если хочешь, ты молодой. А я кашу пожую.

Половину ложки смальца он выколупнул мне в кашу, остальное размешал в своей миске.

Два старика вяло собирали со столов посуду. Один относил миски в посудомойку, второй вытирал столы. Оба поздоровались с Захарием, один из них сказал:

– Ты что как на этап?

– Есть не хочу, вкуса лишился, – ответил Захарий.

В противоположном от кухни и раздаточной конце сцена. Сюда и в особых случаях сходятся зэки, чтобы выслушать важное повеление; здесь изредка заседают показательные суды по лагерным делам; здесь два-три раза в году выступает лагерная самодеятельность. И думалось, все это вечно и неизживно.

Захарий медленно жевал кашу, переваливая ее по беззубым деснам, и слезы катились из его глаз. Подобное с ним и раньше случалось.

– О чем ты, Захарий?

– Да из сердца и сочится…

– Вот и пошли в баню, я тебе старые кости потру.

– А как ты думаешь, Андрей, Бог есть?.. Я так всю жизнь безбожник, а вдруг есть – тогда-то как, а?

– На этот вопрос, говорят, ответа нет – только вера.

– Оно так, а если вера вся изжилась или не прижилась – и нет никакой? Я ведь и до революции без веры жил. Ни во что не верил. Вася-баптист говорит: потому и сидим…

Я промолчал, подумав: «А самому-то Васе за что влепили, ведь он – верующий».

Захарий точно прочел мои мысли:

– Вот и наказанье всем нам – за предательство. И лучшего уж теперь не будет – и ждать нечего.

Мы вышли из столовой. Высоко-высоко в сквозной голубизне неба проплывали барашки облаков. И я подумал: а ведь у меня преимущество – опыт и, возможно, будущее… Неужели и в нас, как в облачках, живет повторение, ведь облака неистребимы… Тоненькая осинка рядом с крыльцом весело прошелестела листвой, и шелест этот тоже на одно мгновенье слился с вечностью. Однако стоило лишь опустить взгляд, как измерение стало земным и лики предстали земные.

Я узнал голос Грица: он стоял возле «вечевой рельсы» с машинистом Банниковым и как будто с отчаяньем вскрикивал:

– Ну, шлях бы тебя травив!.. Семь сбросили, а год сиди! Да у меня и зачетов на три года! Ну, паскуды, лайдачье, шоб вы сказились!

Банников сокрушенно покачивал головой и в то же время посмеивался.

– Да ты погодь, Гриц, авось и это сбросят, зачеты впрок и пойдут.

– Шо ты, дитына! Лучше бы и не объявляли!

В этот момент Гриц повернулся в нашу сторону.

– Во хвитили! Да где ж тоби носит, старый! И в секции нема, и нигде. Подь в штаб. Завтра, Захарий, на волю. Десятку сбросили – пятерик пере-сидив! – Гриц нервно загоготал.

Мне показалось, Захарий охнул.

– Гриц, а ты не шуткуешь, а, Гриц?

– Да шоб мни до гробу свободы не видать, так шутковать. Документы охвормляют. Иди, старый!

Бледный, Захарий стоял тих и недвижим – он, наверно, был вне себя.

– Да не кричи ты, Гриц, не надо, – хмурясь, укорил Захарий и медленно побрел в сторону штабного барака.

– Во, – мрачно произнес Гриц, – видал, как двадцать рокив тяжко тягнуть.

3

Явился Захарий в барак часа через два. Где он был, что делал – этим никто не поинтересовался.

– Как, Захарий, верно ли? – окликнул я его от умывальника.

Захарий резко оглянулся, кивнул в ответ и так же молча скользнул в секцию.

Не знаю, что творилось в его душе, в сердце его. В такие минуты стыдно лезть с вопросами. Какое-то время устало или обреченно он сидел на своей табуретке. Затем принес из каптерки крепкий фанерный чемодан с алюминиевыми, из миски, наугольниками, с плетеной ременной ручкой. Все в чемодане было аккуратно сложено, все на месте, но, видимо, ничего нужного за пределами зоны. Он посмотрел в тумбочке, заглянул в постель – тоже ничего. Все есть – и ничего нет. Побросав тряпки в чемодан, он задвинул его под лежачок. И все – Захарий был готов. И если бы пришел надзиратель и позвал на вахту для освобождения, Захарий, наверно, встал бы в чем есть – и пошел бы. Но это должно было случиться только утром.

* * *

Когда пришли