По грехам нашим - Борис Федорович Споров

на примере «пятидесятников» провел исследование – из каких семей полнятся лагеря. Он не брал второе, третье колено, а рассматривал конкретную семью на текущий момент. И выводы его оказались неожиданными: процентов на сорок молодежь из партийных обеспеченных семей, процентов шестьдесят – из так называемой интеллигенции. Но чертовски показательно другое – процентов у девяноста в семьях неблагополучно – ссоры, разводы, раздоры, когда родители раздвоены – на службе одни, в быту другие, то есть во лжи. Вывод напрашивался сам – дети протестуют. Происходит это стихийно, и стихия в целом направлена против разрушения семьи. И я спросил:

– А твои родители в каком виде?

Он фыркнул и закхекал:

– В каком виде… В виде перевернутой пирамиды… А между прочим, матушка моя, можно сказать, в тюряге жизнь кончила – она у меня героиня, а отец Иван Афанасьевич Легин после моего ареста вышел в отставку в звании полковника артиллерии…

Тяга

1

Появление в зоне Каина не могло остаться незамеченным. Понятно, Каин – кличка. С готовой кликухой он и пришел по этапу в конце 1957 года.

Ему исполнилось тридцать два года, но для нас он был стариком. Он уже отволок десятку, в пятьдесят шестом освободился, а в пятьдесят седьмом вновь определился на пятерку. Говорили, что он где-то когда-то кого-то убил, вроде как своего родного брата, председателя колхоза, но определенного о нем никто ничего не знал. Это был человек крепкой породы: моего роста, но весом за центнер; сутуловатый, с покатыми мощными плечами, как будто с галер; широкое лицо, вечно играющие холодные глаза и манерная улыбка; грузный, но легкий на ногу, энергичный и с достоинством – всем видом он требовал к себе уважения.

– Наконец-то, – откидываясь на подголовник, как будто разгрузился Легин. – С таким можно и мосты взрывать. Такие мужики дело делают. А кликуха – я тебе дам! – Каин.

– А что в нем особенного? – подстрекнул я. – Бегемот-мордоворот.

– Не надо, не надо, – осадил Легин. – Здесь не только мышцы, но и голова, и воля. За таких золотом платят, из такого и Димитрова можно сделать. Он еще скажет свое слово.

– Последнее? – вырвалось опрометчиво.

– Да пошел ты! – вздыбился Легин. – Дальше своего носа ни хрена не видишь. Мужик десятку отволок – да какую! – а энергии на троих. Мы его поддержим, он нам нужен.

– Простите, кому это вам?

– Всем, кто способен хотя бы разрушать… И тебе от сближения не советую отказываться, кстати, вы поймете друг друга. – Он помолчал и уже шепотом приговорил: – Андрюша, выбирайся из черного подполья, иначе затянет тебя в петельку, а ведь у тебя на воле мать – о ней не забывай.

Я нашарил его руку и благодарственно пожал ее… После паузы он прояснил и цель разговора:

– Наверно, на этой неделе и меня дернут на этап. Я хочу, чтобы мы были повязаны общим делом… Я тебя сведу с Каином.

Я промолчал, я даже не спросил, откуда ему загодя известно, что дернут на этап. Я не поинтересовался, о каком общем деле говорит он, всего меня вдруг захлестнула мысль о депрессии, которая не раз уже действительно толкала меня к мысли о самоубийстве. Да что там, и в шестнадцать лет случайно ружье дало осечку. Тяга к развязке давно прилипла ко мне. И Легин почувствовал это, увидел – зов петли. И если и до сих пор зов этот нет-нет да и шевельнется во мне прямым желанием – пора кончать, то уж тогда, в пятьдесят седьмом, страсть эта меня не оставляла. Хорошо помню те логические тенета, в которых я зависал. Беспощадный материализм убедил нас, что все мы – только прихоть материи и потому единожды живы и единожды смертны. Душа, потусторонность – дикость, пережитки, бредни… И взвинчивается тоска, начинаются тщетные поиски ответов на вопросы: почему, зачем, по какому праву? Но ответов нет – все брезгливо ничтожно перед фактом личной смерти. Если нет бессмертной души, если нет воскресения, если я решительно червь, то я не несу никакой ответственности за земное существование после меня – пропади все пропадом, если я необратим. Нет в таком случае никаких обязательств и перед людьми – все смертям. Следовательно, все дозволено, как и любому дозволено самому прервать свою жизнь… Даже если человек не добрался до Христа и до веры – не отверг, а только остановился на личной смерти, он неминуемо падет – не справится со своими страстями. Так вот эти самые страсти и одолевали меня, и единственной моей защитой и защитницей оставалась страдающая во мне мать. Я с ужасом представлял, как она сходит с ума, если вдруг получит известие о моем самоубийстве…

В конце недели я проводил Легина на этап – возле вахты мы обнялись.

2

Пришел я в зону с пустыми руками. Я раздал или выкинул то, что могло бы здесь сослужить мне добрую службу. Остервенение, досада оборачивались презрением к вещам, к себе. Будто стремясь доказать кому-то собственную беспощадность, я сбросил личные вещи и влез в рабскую униформу. У меня даже нечего было навернуть на шею, и я закутывал горло вафельным коротким полотенцем. Так я мстил себе – на, получи!.. Как теперь понимаю, это было страстное самоуничижение. Не для этого я себя готовил, не то чаял донести миру. А уж если вот так, то нате, рвите, унижайте до конца. Я даже вперед заглядывал – в освобождение: увезу вот все лагерное и стану до последнего износу в рабском виде выступать… Были в зоне такие, кто и ботинок не зашнуровывал, и пуговиц не пришивал, но все-то, другие, стремились сохранить человеческий облик. И не только облик. Можно было пододеть и вольное, можно было и свитер одеть под куртку и, конечно же, носить теплый шарф и теплое белье. Ничего этого у меня не было, а в секции к утру так настывало, что у сонных не раз примерзли волосы к стене.

И вновь я застудил легкое. Но на этот раз в больничную зону меня не отправили, я так и валялся в секции – врачевал же меня неутомимый Захарий. Он даже раздобыл старые кургузые валенки, чтобы мне окончательно не сгубить себя хождениями в туалет.

Выправился я на удивление скоро: через две недели температура угасла, лишь покалывало в груди. Но было ясно, что я кандидат в туберкулезники. Вольная врачиха при осмотре была столь добра, что определила мне работу в тепле – и начальник отряда определил меня помощником к Захарию.