По грехам нашим - Борис Федорович Споров

на власть – не потому, что все они такие правоверные, но все они боялись хоть чем-то навредить себе; делились опытом болезней, лекарствами, вздыхали, вспоминая дом, – и писали, писали слезные жалобы и просьбы о помиловании.

Я бродил по зоне, слушал, наблюдал – и легко было понять, что ко всему многие здесь и психически больны.

«Господи, – думал невольно, – держать таких людей в лагере за то, что они возмутились консервацией облигаций, войной в Венгрии или расклеили листовку-объявление в трех экземплярах, осудив действия Хрущева, разрушающего сельское хозяйство; а чаще – высказали вслух то, о чем при социализме можно лишь думать; и даже если военные преступления, за что уже отсижено по десять-пятнадцать лет, – держать таких людей в лагере не просто жестоко, но подло и цинично, и до такого цинизма могут докатиться только идейные или религиозные фанатики, каковыми и являются носители коммунистической идеологии».

Инвалидная зона – она срезала часть моей души и точно открыла второе видение. Я увидел вдруг и осознал, что это – лишь малая зона, как особое место для истребления, ну, как на шахматной доске одна клеточка. Но дальше-то еще клеточка и еще, и тогда в моей болезненной голове до тошнотворности реально предстало видение: зона расползалась и расползлась – и стерлись ее очертания и возрадовались инвалиды и старики, поползли и побежали в разные стороны; но чем дольше и упрямее они ползли и бежали, тем яснее видели и понимали, что запретка не исчезает, она лишь отодвигается в другие клеточки, зона – мистика, и не вырваться из зоны, покуда все мы не осознаем это и не восстанем.

И затмило мой разум: до сих пор не знаю – так ли, но я впал, видимо, в бред. Воспарила душа моя до такой высоты, что видна и различима стала общечеловеческая идея. И куда бы ни задумала душа – всюду зона, и нет места, где можно бы притулиться душе и обрести хотя бы короткое успокоение. И тогда в страхе животном душа моя поняла, что нет ей, отверженной и прозревшей, ни радости, ни успокоения, – нет ей на земле места. Обречена душа моя на вечные скитания и мытарства… Я сидел на скамейке и плакал, слезы спадали по щекам, и я не мог бы ответить, отчего болела моя грудь – от воспаления или от неприкаянности, от вечной ли кабалы или от предстоящего вечного скитания.

7

Уже после первой встречи с начальником лагеря стало ясно, что забастовка ведется ради забастовки. У лагерной администрации нечего требовать. С червями во щах скоро все выяснилось: надзиратель зарезал больную свинью, пока собирался везти в город – завоняла, и тогда он продал тушу для лагеря по кооперативной цене. Промыть бы ее в марганцовке да завернуть в крапиву – и все сошло бы за первый сорт. А на деле хозпридурки бросили тушу в кладовку, а варить начали еще через трое суток – все сожрут, не то жрали… Будничная история. Да о ней, собственно, скоро и забыли. Все же остальное укладывалось в лагерный режим. А требовать пересмотра дел у лагерной администрации или даже у прокурора по надзору – равно как если бы у торгашки требовать качественный товар. Тем и могуча советская власть, что за любой смертный грех отвечать некому – все исполнители. Нет ответчиков: стучись – глухо. А потому и зло слепое – как и помрачение. Повелители в тени. А что от исполнителя требовать – не своя воля.

И все-таки неделю хипишевали: выступали друг перед другом, призывали к абстрактной истине, к возмездию; пели антисоветские стихи на мотив «Интернационала» и даже читали стихи Маяковского – видите ли, с иной интонацией! Пытались верблюда протянуть через игольные уши.

– Это же дешевка – эстрадная дешевка! – возмутился я в разговоре с Легиным. Он резиново улыбнулся, пожал плечами:

– Зачем так? Репетиция, чтобы иметь опыт, чтобы легче было там…

– Но ведь люди-то всерьез, это же лагерь, а не московский дворик!

– Вот и добро… Андрюша, а что люди – навоз для личности, материал для достижения общечеловеческих идей. Пойми, нас посадили не для того, чтобы мы только тянули срок, – здесь политическая академия, и мы призваны учиться.

– Может быть, и добро, да только комитетчиков повезли на раскрутку – Лося, Кривоносова, еще там кого – новые сроки и намотают.

– Ну раскрутят, ну крытки год дадут – ну и что? – И Легин так перекосился, так беспечно пожал плечами, что и я подумал: «Ну и что? Год туда, год сюда»… – Говорят, и актив по этапам раздергают. Я в списке.

– А какая разница, кого куда и кто в списках…

И вдруг я почувствовал, как сосредоточился на мне взгляд Легина – так что и я насторожился. А он тотчас и обмяк.

– Разница – новое место, новое дело. Надо же объединяться. Партию в конце концов создавать. – И он рассеянно засмеялся, мелко покашливая. – Кстати, а в какую партию ты вступил бы с удовольствием?

– В вооруженную, – не задумываясь ответил я. – Болтовню не признаю.

– Для болтовни клубы создают, а не партии… А по мне – лучше коммунистической нет.

У меня и глаза на лоб.

– А что, – продолжал он, – великое дело – централизм. Где еще можно вот так в лагерях держать? Целиком выгребать прибавочную стоимость? Да нигде! Свернуть черносотенный сталинизм – и взять власть. Так что – младомарксизм.

– Ты что, шлепнулся? Весь коммунизм держится на крови и голоде. Я всерьез занимался историей – ничего чудовищнее в мире не было. И придет время, от одних только сведений о коммунизме люди с ума сходить будут!

Легин выпятил губы и по петушиному свернул голову набок.

– Угу, и такие возражения возможны… Но ты не знаешь, чего ты хочешь. Ты можешь сказать: свободу, равенство, братство. Но ведь это лишь лозунг для стада, стимул… А впрочем, любую идею можно опошлить. Идею коммунизма опошлили, идею надо содержать в чистоте. Очистить. Для этого, возможно, поцапаться со стариками. Ведь их придется, ну хотя бы назвать убийцами, насильниками… Тут уж выбора нет – небольшая жертва…

Далее я уж не вникал в слова, слушал без освоения. Обыкновенный треп, московское всезнайство. Да и мало ли в нас путаницы.

Идею опошлили – верно, но ведь и идея сама себя опошлила. Зачем же стариков порочить, если они и без того опорочены… Помню, сделалось мне тошновато, уныние прихлынуло. Матушка привиделась. В матерях наших тайна. Наверно, и с отцом такая связь – не знаю… В инвалидной, кстати, экономист, кандидат наук,