По грехам нашим - Борис Федорович Споров

С тех пор по вечерам мы уносили в сушилку сырую одежду и обувь бригадников, рано утром приносили, запасались кипятком, мели и мыли в секции пол, следили за вещами в каптерке, топили две прожорливых бестолковых печи, и именно топить печи стало моим любимым занятием, я полюбил огонь – он согревал и успокаивал меня, расчищали снег. Кололо под лопатками, в боках, но температуры не было, кашля не было, кровь горлом не шла – жить можно. Просить у матери смалец и мед я не решался, и был любо удивлен, когда она вдруг сама догадалась прислать эти лекарственные продукты, ко всему в посылке были теплые носки, шерстяной шарф и свитер. Лишь позднее я узнал, что такую посылку подсказал в своем подметном письме Захарий.

За зиму я понял, насколько слаб человек, даже если он молод и никогда не был хилым… Однако уже к марту я почувствовал себя окрепшим, ободрился, повеселел. В это время и начались наши прогулки с Каином вдоль бараков по так называемому проспекту Путь к коммунизму. И как-то естественно влились мы в общий поток так же прогуливающихся. Оказалось – деловые прогулки: здесь активно агитировали в секты, велись беседы по вопросам веры и богословия, парами прогуливались подельники, довольные, что оказались в одной зоне, поэты читали друг другу стихи – взъерошенные, нахохлившиеся в бушлатах «пятидесятники» – поэты и политики. Все говорили, все убеждали – и это жизнь.

Много времени уделил мне Каин. Обычно он делал одну-две прогулки и переключался на другого. Выяснив мои отношения к власти, он и мне не уделил бы лишнего часа, но снизошел, натолкнувшись на мою агрессивность. Притиснул меня своей несгибаемой рукой и тихонько воскликнул:

– О, Рост, здесь мы не разойдемся!.. Эти товарищи сами любили стрелять, так что и признают только огнестрельное оружие… И никакой пощады – их же методами.

Уже во время второй прогулки он доверительно сказал:

– Легин был прав: ты мужик надежный – тебе я верю. Я создаю Прогрессивную партию и веду прием в ее члены – ППР. И это не только для будущей деятельности, но и для настоящей. Пока мы здесь, необходимо сколотить ядро – две-три тысячи бойцов. На воле, если даже половина будет профессионально активной, – это уже гарантия успеха. Я предлагаю запомнить сейчас свой партийный номер, чтобы затем на воле по этому номеру оформить членство и документы. Если все сложится, возглавишь оперативный отдел, а пока – группу штурма или захвата…

Полчаса он неумолчно раскрывал программу партии, за все это время я не проронил ни слова. Только тогда я и начал понимать Легина с его надеждами на Каина. Понятны стали мне и заговорщические лица нахохлившихся в бушлатах «пятидесятников» – о, эти столичные галчата в пушистых шарфиках! Все они уже были членами Прогрессивной партии – вот это и насторожило… Когда же приспела минута и мне – соглашаться или не соглашаться, я сказал:

– Видишь ли, мне надо подумать, я один раз решаю… Ведь это серьезно.

– Да.

– Тем более…

И я думал, думал – и молчал. Мы прогуливались, мы говорили о политических прогнозах, о возможности переворотов, о захвате власти вооруженными силами, точно нам назавтра представлялась возможность руками Жукова свергнуть кровожадного Хруща… Это были игрища слов, игра воображений, утопия – и, сердцем чувствуя это, я молчал.

Часами неподвижно лежал я на вагонке и пункт за пунктом, слово за словом перекладывал и ворошил предложенную Каином программу. И чем тщательнее я ворошил ее, тем яснее понимал, что все это тот же марксизм-ленинизм, лишь с новыми вождями. Но тогда я еще полагал, что результаты зависят не от системы, а от людей у власти. Тогда я еще не понимал, что коммунизм – это интернациональная ловушка, и если даже в сотне государств приживить эту систему, то результат будет всеобщий – голод и кровь.

Но поначалу меня смутило другое: вся программа Каина была построена на разрушении. Не учитывалось при этом, что при разрушении в итоге будет разруха. Легко можно было понять, каким путем лидеры намерены воплощать свою идею: расшатать основы, развалить государство, захватить власть, то есть подменить старый аппарат новым, а уж дальше – по тем же рельсам… На вопрос: «А как же с десятками миллионов коммунистов, они ведь будут сопротивляться?» – Каин улыбаясь ответил:

– А как они после переворота? Пук, пук – и дворян, и духовенство, и купечество, и крестьянство… Вот и их отстрелять, как собак, без суда и следствия, истребить как партию.

Когда же я высказал сомнения по части программы разрушения, Каин преподнес мне урок:

– Ты, например, захватил на вечное пользование вот эту территорию, – он обвел взглядом вокруг себя, – что бы ты в первую очередь сделал?

– Понятно, снес бы лагерь.

– Так. А уж затем на этом месте начал бы строить что-то более достойное… Крушить, разрушать это каторжное нагромождение, истреблять эту коммунистическую заразу. Прежде всего – разрушать, затем истреблять, и уж только после этого…

Меня устраивала и даже увлекала решительность и жестокость Каина, но в какой-то момент я вдруг ужаснулся: лагерь-то ведь и ломать не придется – он понадобится, еще и тесно будет. И в лагерях не крысы будут, а заблудшие русские люди… Это было минутное сомнение, минутное и озарение – болезненно давила личная судьба: мы-то в чем провинились, чтобы за слова, за дневниковую запись сидеть?! Или Легин прав, говоря, что наше присутствие здесь предусмотрено и выверено умными людьми?..

Как и всякий русский человек, я склонен был к «ленивому заговору» – мне бы эту программу почитать, понюхать, пощупать, обмозговать, взвесить, прибросить, а уж тогда…

И я молчал, но молчал и Каин. Он понимал меня. Наверно, и сам он эту партию вынашивал годами, хотя могло быть, что за него кто-то выносил, а он лишь получил ее в готовом виде – идея.

Мы пили чай, а если уж точнее – чифирили. Стояла чудесная весенняя погода. Деревца уже озеленели, а здесь за бараком на припеке дружно цвели одуванчики. Ползая по нашему столику, сочно гудел шмель, отыскивал крошки сахара. Здесь же под окнами «огород» Захария. На двух квадратных метрах у него были и чеснок, лук, редиска, салат и цветы календулы. На эту грядку Захарий буквально горстями носил землю, ходил в рабочую зону и там нацарапывал чернозем, сгребал в ведро конский навоз. Лагерь стоял на болотине, и за сорок лет его существования сюда сыпали и сыпали песок и глину, так что строить грядки было не на чем,