По грехам нашим - Борис Федорович Споров

бригады, вокруг Грица поднялся невероятный галдеж: кто-то радовался, мол, начинается пересмотр дел; кто-то сокрушался: надо же – на год оставаться; а кто-то ржал, вскрикивая: то тебе, бугор, год для удовольствия, а то враз и отвалишь!

Когда же выяснилось, что по чистой освобождается Захарий, начались поиски: Захарий, Захарий! – но Захария не было. Решив, что пошел мужик с каторжанами прощаться, в секции поутихли, а вскоре и вовсе замолчали. При массовом нервном ликовании меня охватила тоска, и я отправился на «китайку» заварить чайку из бригадировой полупачки.

К вечеру с северо-запада подул ветер. Небо заволокло тучами, труснуло мелким дождем, но уже скоро ветер поутих, потеплело… Встретился поэт Красильников, он тоже подваривал чаек, и мы пристроились под навесом подле «китайки». Слово за словом, глоток за глотком – и не заметили, как накатились пасмурные сумерки. А вот и по рельсе брякнули – отбой.

В желудке бултыхался чай; меня подташнивало: наверно, перебрал. В висках постукивало, сердце на третьем-четвертом ударе как будто замирало на несколько лишних секунд, а спохватившись, торопливо догоняло упущенное время.

Я задержался возле уличного умывальника: прополоскал во рту, мокрой ладонью обтер лицо и навалился на жидкое деревце. Дождя не было, но опускалась туманная изморось… И вдруг сердце как будто оборвалось:

– Андрюша, а я от…

Я резко повернулся и, еще не сообразив, чей это голос, механически опередил:

– От Каина…

В ответ Меклис рассыпчато захихикал:

– Нет, я уж, пожалуй, от Авеля или от Легина. – И вновь закудахтал: – А ты, Андрюша, что же это, как журавлик на болоте – один-одинок? Так ведь и «от Кума» дождешься. – И пошел прогулочно в сторону своего барака.

Я тихо выругался вслед, почему-то не сомневаясь, что именно он и должен бы сказать – «от Каина»…

– Па-бра-кам! – с вышки кого-то шугнули. Зазвенело по проволоке железное кольцо – залаяла овчарка.

«Как только моросит или туманит, так собаки в запретках с вечера: боятся побегов, – тихо отложилось в моей бухающей от чая голове.

Когда я проходил в секцию, заметил, что дверь в каптерку не заперта, замок с ключом висел на одном ушке.

«Хрен старый от радости и замкнуть забыл, – подумал я. Приоткрыл дверь и негромко крикнул:

– Э, в каптерке!

В ответ ни звука. Я вложил замок в проушины, замкнул его и сунул ключ в карман.

В секции уже горела над дверью ночная лампочка. Вагонки гудели перед сном, как обычно: кто-то, накурившись, кашлял надрывно, кто-то… Мой сосед Пантюша спал, и когда я, взлезая, качнул вагонку, он откинул с лица одеяло и сонно спросил: «Сколько время?»

Я лег, после чифира не надеясь даже задремать, однако и не заметил, как уснул – провалился.

Проснулся я оттого, что меня дернули за ногу. Секция не спала. Горел свет. Оказалось, проводится уже третья ночная поверка. Небывалое ЧП – недосчитывались рабов. Не хватало двух отгрузчиков готовой продукции и – нашего Захария. Уже просматривали ложа – не спят ли где по двое. Времени было без четверти три. Подошел Гриц – в брюках, в майке:

– Дэсь, хлоп, дида нема? Где дид?.. И вичером не був. Думали, дружков по северам обходит. Не вбиг же…

Над головой потрескивало – по чердаку топал сыскной наряд. Подвизгивала за окном собака…

Я лежал на вагонке и настолько реально переживал присутствие Захария: вот здесь, рядом, смотрит на меня, – так что стало не по себе. Наконец я спустился с вагонки, прошел в угол Захария и заглянул под лежачок – чемодан, и ничего более. Не было табуретки Захария – заметно, потому что табуретка стояла на однажды определенном месте, рядом с тумбочкой, и я не раз на ней сиживал. Я пожал плечами, под одобрительные возгласы выключил яркий свет и влез на вагонку.

Меня вовсе не интересовали те двое отгрузчиков. (Утром выяснилось, что оба ушли в побег из рабочей зоны. Ушли – и хорошо.) Но Захарий? Не в бегах же, когда он уже свободен. Прятаться может лишь больной человек – до последнего часа Захарий был здоров. Я вспоминал весь прошедший день – никаких отклонений… И заплетались, заплетались сонные мысли, и наплывали и гасли людские голоса – и я проваливался и тонул в сонное беспамятство… Когда же я открыл глаза – было утро. Кто-то отфыркивался, умываясь. Пантюша, хмурясь, стоял возле вагонки.

– Рост, а Рост, ну где он мог, Захарий?

– Что мог? – не понял я.

– Ты что?! – так и окрысился Пантюша. – Что ли, с вагонки гребнулся? Нет Захария. Он уже там. – И Пантюша вперил палец в потолок.

И только тогда до меня окончательно дошло, что могло и что, наверно, случилось с Захарием.

– Да неужели, – пробормотал я, вытягивая из подголовника свои штаны. На пол из кармана стукнулся ключ от каптерки. – И табуретки нет, – подумал я вслух, – значит, с собой прихватил.

По рельсе ударили: подъем.

Захария нашли в каптерке – тело его еще не застыло. Вот так 14 июня 1958 года Захарий освободился.

Зов души

1

Уже полмесяца я ремонтировал крыши. Крытые дранкой в незапамятные времена, к моему сроку они уже наполовину оделись еще и в щепу. Технология ремонта проста: с чердака определяешь течь; протыкаешь в этом месте крышу палкой или проволокой, чтобы снаружи видно было. А затем вешаешь на конек лестницу, за нее цепляешь вторую. С лестницы и латаешь вокруг метки, примерно один квадратный метр, в два ряда и кладешь щепу как дранку. Дело нехитрое, одна беда – гвозди прибивать не к чему. Толстый гвоздь щепу колет, уместный же гвоздь вхолостую тонет в драночной трухе… В конце концов выход я нашел – моя додумка! Принес из рабочей зоны отбракованную фанеру. Резал лист на четыре квадрата или надвое, рядами набивал щепу на фанеру, а затем уже вделывал в крышу заплатку целиком, приколачивая фанеру к обрешетке крупными гвоздями.

Спешить мне было некуда. Когда же перебрался на южную сторону крыши, я уже откровенно тянул резину. И когда являлся хозбригадный бугор, я огрызался на него, уверяя, что скоро вся крыша к чертям собачьим завалится. Он усмехался и всякий раз говорил: «И пора бы».

В то время из моего сознания даже во время сна не уходил Захарий. Теперь-то мне кажется, когда из кармана стукнулся на пол ключ, я уже точно знал, где он.

Я отомкнул замок, включил свет в безоконной каптерке, и мы с Пантюшей, вкрадчиво ступая, прошли за стеллажи… Захарий как будто сидел на табуретке, он действительно сидел на